![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
tomtarНекоторые вещи в моей жизни обладали отдельным свойством: дачным. В городской квартире они, конечно, тоже не валялись бы без дела, но на даче их бытование приобретало ритуальный характер. Таким сакральным объектом был, например, диапроектор с обувной коробкой, в три этажа заполненной баночками с диафильмами. Диафильмы - это целые часы в комнате с плотно закрытой от внешнего мира дверью и зашторенными окнами, в конусе света пляшут пылинки, а на старом шкафу рядом с печкой повешена простыня, на которой расцветают волшебные картины, и слышится только скрип валика промотки и, изредка, недовольное бурчание: "ну куда ты, прокрути
назад!"
Другой сугубо дачной принадлежностью была особенная книга: люто-бешено любимый "Рольф в лесах" Сетона-Томпсона. Нет, Томпсонъ-Сетона, так на ней было написано. "Приключенія мальчика-скаута, индѣйца Квонаба и собачки Скукума, съ рисунками автора" - дореволюционное издание в старой орфографии, подарок от родственников, у которых подобные книги водились во множестве.
"Рольф" и дачная жизнь были в моем сознании неразделимы. В полной мере насладиться приключениями белого мальчишки, ставшим на время индейцем, можно было только на воле, где под рукой всегда имелись необходимые "сопутствующие товары". На даче можно было на деле опробовать, годится ли яблоневая ветка для лука (фиг согнешь, когда высохнет); добыть натуральные красители (оранжевый из ольховой коры, черный - из дубовой с железными опилками, красный - из брусники), сделать снегоступы, похожие на теннисные ракетки (обычная бечевка решительно для этого дела не годилась, а кожаных шнурков в нашей жизни не было). Можно было посидеть у живого костра, выследить водяную крысу и оставить на пыльной тропинке следы мокасинов (клеенчатые чехлы-сапожки, прилагавшиеся к маминому плащу, печатали овальные оттиски на зависть любому чингачгуку). С этой книги начинался и ею заканчивался дачный сезон, за который она неоднократно прочитывалась полностью или частично. Место ее было не на книжной полке, а в углу на сундуке. Отдельно. Мысль забрать книгу с собой в город даже не возникала.
В конечном счете это и привело к катастрофе: однажды весной "Рольфа" на привычном месте не оказалось. Поиски были безрезультатны, а горе мое безмерно. Книга исчезла. Поскольку всю зиму дача стояла необитаемой, подозревать в хищении захожих книголюбов не приходилось. Думается, разгадка пропажи проста и печальна: скорее всего, "Рольф", среди прочих книг, зимовавших на даче, пострадал от крысиных зубов и был предан тайной кремации моим болезненно брезгливым отцом.
Это была невосполнимая потеря: "Рольф в лесах" был и остается редко издаваемой вещью Сетона-Томпсона, а мне к тому же страстно нужна была "та самая" книга. С "той самостью" было тяжело: как оказалось, до выхода в 90-х перевода И.Гуровой, моя книга была единственным изданием с полным текстом повести. Большинство дореволюционных изданий и советская редакция Н.К. Чуковского урезали "Рольфа" на треть, свeдя 20 глав к короткому абзацу. В этом был свой резон: торговые и военные свершения повзрослевшего Рольфа довольно скучны. И все же без них терялось главное: ощущение обреченности "естественного человека" и его заповедного мира. "Может быть, мы уже уходим" - героям Брэдбери тоже было знакомо это чувство. Но Брэдбери родился почти веком позже Сетона-Томпсона, наблюдавшего этот уход воочию и осознававшего его необратимость.
В детстве почти не замечаешь взрослой горечи книги, спеша вслед за Рольфом в мир ошеломляюще иной и бескомпромиссный. Там все в твоих руках - ешь то, что сам добудешь, спишь там, где сам постелешь. Ты можешь погибнуть, а можешь и обмануть смерть. Все честно и всему есть подлинная цена, совсем не та, какой научила тебя домашняя жизнь.
Белый подросток, ненавидящий всех окружающих, и последний из племени синава, чья ненависть давно перешла в печаль, уходят в леса, как в безгрешные райские кущи, объединенные одиночеством и бесхитростной прямотой чувств. Их рай суров, Рольф неумел, а Квонаб простодушен. Они живут одним днем и своим умом, и в этом и есть счастье и приключение. И свобода...
Это продлится недолго, всего три-четыре года, пока Рольф не подрастет и не возьмет свое цепкая деловая хватка урожденного янки.Тогда он заведет лавку, разбогатеет и займется политикой. Он все еще будет любить индейца, спокойно и без усмешки сказавшего однажды чужому растерянному мальчишке: "Так в первый раз бывает со всеми. Пойдёшь снова завтра и добудешь оленя." Но будет видеть в нем только дикаря, благородного, да, но, увы, такого наивного и непрактичного. А состарившийся Квонаб примет это с грустным несуетным пониманием.
" Моя мудрость – это мудрость лесов... Но леса быстро вырубаются. Ещё несколько лет, и тут не останется ни единого дерева, и мудрость моя станет глупостью. Здесь везде правит новая сила, которая называется «торговля», и она съест всё, даже людей. Ты мудр, Нибовака, что гребёшь по течению, ты устроил так, что сила эта помогает тебе. Но она не для меня. Еда для утоления голода, удобная постель – больше мне ничего не нужно, чтобы встречать и провожать солнце."
Такой несовременный, такой неуместный. Такой дозарезу необходимый щедрый и бескорыстный спутник. Особенно тогда, когда твердо веришь в детскую формулу: свобода - это возможность идти, куда хочешь.
Другой сугубо дачной принадлежностью была особенная книга: люто-бешено любимый "Рольф в лесах" Сетона-Томпсона. Нет, Томпсонъ-Сетона, так на ней было написано. "Приключенія мальчика-скаута, индѣйца Квонаба и собачки Скукума, съ рисунками автора" - дореволюционное издание в старой орфографии, подарок от родственников, у которых подобные книги водились во множестве.
"Рольф" и дачная жизнь были в моем сознании неразделимы. В полной мере насладиться приключениями белого мальчишки, ставшим на время индейцем, можно было только на воле, где под рукой всегда имелись необходимые "сопутствующие товары". На даче можно было на деле опробовать, годится ли яблоневая ветка для лука (фиг согнешь, когда высохнет); добыть натуральные красители (оранжевый из ольховой коры, черный - из дубовой с железными опилками, красный - из брусники), сделать снегоступы, похожие на теннисные ракетки (обычная бечевка решительно для этого дела не годилась, а кожаных шнурков в нашей жизни не было). Можно было посидеть у живого костра, выследить водяную крысу и оставить на пыльной тропинке следы мокасинов (клеенчатые чехлы-сапожки, прилагавшиеся к маминому плащу, печатали овальные оттиски на зависть любому чингачгуку). С этой книги начинался и ею заканчивался дачный сезон, за который она неоднократно прочитывалась полностью или частично. Место ее было не на книжной полке, а в углу на сундуке. Отдельно. Мысль забрать книгу с собой в город даже не возникала.
В конечном счете это и привело к катастрофе: однажды весной "Рольфа" на привычном месте не оказалось. Поиски были безрезультатны, а горе мое безмерно. Книга исчезла. Поскольку всю зиму дача стояла необитаемой, подозревать в хищении захожих книголюбов не приходилось. Думается, разгадка пропажи проста и печальна: скорее всего, "Рольф", среди прочих книг, зимовавших на даче, пострадал от крысиных зубов и был предан тайной кремации моим болезненно брезгливым отцом.
Это была невосполнимая потеря: "Рольф в лесах" был и остается редко издаваемой вещью Сетона-Томпсона, а мне к тому же страстно нужна была "та самая" книга. С "той самостью" было тяжело: как оказалось, до выхода в 90-х перевода И.Гуровой, моя книга была единственным изданием с полным текстом повести. Большинство дореволюционных изданий и советская редакция Н.К. Чуковского урезали "Рольфа" на треть, свeдя 20 глав к короткому абзацу. В этом был свой резон: торговые и военные свершения повзрослевшего Рольфа довольно скучны. И все же без них терялось главное: ощущение обреченности "естественного человека" и его заповедного мира. "Может быть, мы уже уходим" - героям Брэдбери тоже было знакомо это чувство. Но Брэдбери родился почти веком позже Сетона-Томпсона, наблюдавшего этот уход воочию и осознававшего его необратимость.
В детстве почти не замечаешь взрослой горечи книги, спеша вслед за Рольфом в мир ошеломляюще иной и бескомпромиссный. Там все в твоих руках - ешь то, что сам добудешь, спишь там, где сам постелешь. Ты можешь погибнуть, а можешь и обмануть смерть. Все честно и всему есть подлинная цена, совсем не та, какой научила тебя домашняя жизнь.
Белый подросток, ненавидящий всех окружающих, и последний из племени синава, чья ненависть давно перешла в печаль, уходят в леса, как в безгрешные райские кущи, объединенные одиночеством и бесхитростной прямотой чувств. Их рай суров, Рольф неумел, а Квонаб простодушен. Они живут одним днем и своим умом, и в этом и есть счастье и приключение. И свобода...
Это продлится недолго, всего три-четыре года, пока Рольф не подрастет и не возьмет свое цепкая деловая хватка урожденного янки.Тогда он заведет лавку, разбогатеет и займется политикой. Он все еще будет любить индейца, спокойно и без усмешки сказавшего однажды чужому растерянному мальчишке: "Так в первый раз бывает со всеми. Пойдёшь снова завтра и добудешь оленя." Но будет видеть в нем только дикаря, благородного, да, но, увы, такого наивного и непрактичного. А состарившийся Квонаб примет это с грустным несуетным пониманием.
" Моя мудрость – это мудрость лесов... Но леса быстро вырубаются. Ещё несколько лет, и тут не останется ни единого дерева, и мудрость моя станет глупостью. Здесь везде правит новая сила, которая называется «торговля», и она съест всё, даже людей. Ты мудр, Нибовака, что гребёшь по течению, ты устроил так, что сила эта помогает тебе. Но она не для меня. Еда для утоления голода, удобная постель – больше мне ничего не нужно, чтобы встречать и провожать солнце."
Такой несовременный, такой неуместный. Такой дозарезу необходимый щедрый и бескорыстный спутник. Особенно тогда, когда твердо веришь в детскую формулу: свобода - это возможность идти, куда хочешь.
