Между Ваалем и Лимпопо

[tomtar]

Мне всегда хотелось назвать эту книгу "густой". Василий Смирнов "Открытие мира" - подробное, скрупулезнейшее описание деревенского мира столетней давности, всякого его дыхания под пристальным взглядом ребенка. В детстве такие книги, по зернышку, по ниточке перебирающие житейские мелочи, вытаскивающие их напоказ как неведомые самоцветы, просто завораживали изобилием и первозданностью бытия.

"Мир был велик, таинствен и чудесен.
Он начинался в избе, в темном подполье, где лежала картошка и жили домовой и скребучие мыши. Мир выходил на улицу, простирался по шоссейке, гумну, переулкам, куда Шурка бегал играть в шары, бабки, в городки и "куру".
Кончался мир за околицей села, у Косого мостика. Там в густой сосняк падало небо.За поворотом шоссейки, у верстового столба, пропадали обычно из глаз пешеходы, грачи, подводы, собаки - пропадало все живое...
Шурке очень хотелось знать: что же там, за этим взаправду упавшим небом? Он обратился к матери. Ей было недосуг, она прогнала его прочь, и Шурка придумал свое объяснение.
Если идти все вперед и вперед, туда, где падает на землю небо, можно найти облако. Оно лежит на луговине, как студень, свалившись с неба, кусищем величиной с амбар. На вкус облако соленое, и его ночью лешие хлебают ложками."

Это нравилось.

A запомнилась ярче всего совсем простая сцена посиделок в вечерней избе, в которой пели песню с нездешним названием "Трансвааль".


"Да она ничего и не позабыла, Шуркина хорошая мамка. Она улучила минуту, когда бабы поугомонились, и запела самую его любимую песню:

Трансвааль, Трансвааль, страна моя.
Ты вся горишь в огне...

У Шурки сладко и больно отозвалась душа. Он подхватил песню:

...Горюю я о родине —
И жаль мне край родной...

И Яшка Петух, и Катька Растрепа, и Колька Сморчок — все ребята, перестав щипаться и тесниться на подоконниках, запели «Трансвааль».
Затихли в избе мамки, посуровели, отодвинули от себя чашки и пироги. Веселье пропало. Горько, дружно вошли в песню негромкие, тоскующие бабьи голоса. Сызнова стала тихой, озабоченной маленькая Катькина мамка. Проступила постоянная злость на исплаканном, безулыбчатом лице пастушихи. Солина молодуха, облокотясь на стол, вздыхая, гудела басом. Марья Бубенец, утерев потные щеки, пригорюнилась за самоваром. Поджав постные губы, сестрица Аннушка покачивалась, кланялась, словно молилась. Голубые повлажневшие глаза Шуркиной матери снова никого не видели.
А песня лилась сама собой, негромкая, грустная, и каждое ее правильное слово схватывало за сердце."

И что за дело, казалось бы, крестьянам Ярославской губернии, не бывавшим дальше соседнего села, в глаза не видевшим буров, до неведомого Трансвааля? Где этот Трансвааль? Какой он собой? А - плачут.







Вторая англо-бурская война 1899-1902 переживалась бурно и эмоционально не только непосредственными участниками конфликта. Две южноафриканские республики, основанные голландскими переселенцами, обнаружили на своей территории золотоносные и алмазные месторождения. Очень богатые. Очень. Частично граничившие с британской колонией. Буры отнюдь не были кроткими агнцами, конфликты с англичанами тянулись давно, но именно с открытием алмазных россыпей в Трансваале и Оранжевой республике внезапно стал наблюдаться дефицит демократии, восполнить который отправились эксперты королевы Виктории.

XX век начинался беззастенчивым переделом собственности и широким внедрением новых технологий. Буры сформировали отряды снайперов, британские войска сменили традиционные красные мундиры на практичную форму цвета хаки. Комендант крепости Мафeкинг, полковник Баден-Пауэлл создал первый скаутский отряд, мобилизовав мальчиков английских колонистов, дабы они служили глазами, ушами и мобильной связью британской армии. Приобрели популярность скорострельные пулеметы Хайрема Максима, бронепоезда, колючая проволока. Бурские фермеры перешли на активные партизанские действия, англичане ответили депортацией гражданского населения в концентрационные лагеря. Британская газета равнодушно отметила: "В Порт-Элизабет умер военнопленный Д. Херцог в возрасте восьми лет". Военнопленный Д. Херцог был сыном Джеймса Мунника Херцога, одного из политических и военных лидеров упрямых африканеров. Прочие 200 тысяч перемещенных лиц, медленно умиравших от голода в концлагерях по ту сторону реки Вааль, внимания прессы не удостоились.

На помощь бурам прибывали волонтеры из разных стран, не питавших симпатии к Великобритании, включая русских добровольцев, но исход войны был предрешен. Провинции Трансвааль и Оранжевая перешли под английскую юрисдикцию. В Блумфонтейне, некогда столице Оранжевой республики, ныне мирно сосуществуют памятная табличка оксфордскому профессору Джону Рональду Руэлу Толкину и обелиск 26 тысячам бурских женщин и детей, погибшим в британских концлагерях.

"" (Watch on YouTube)

В память о той войне Луи Буссенар написал лихую книжку "Капитан Сорви-Голова" о приключениях примкнувшей к бурам безбашенной подростковой "интербригады". Киплинг изложил кредо патриота Британской империи в надменных строках:

Только два африканских пригорка,
Только пыль и палящий зной,
Только тропа между ними,
Только Трансвааль за спиной,
Только маршевая колонна
В обманчивой тишине,
Внушительно и непреклонно
Шагающая по стране.
Но не смейся, встретив пригорок,
Улыбнувшийся в жаркий час,
Совершенно пустой пригорок,
За которым — Пит и Клаас, — 
Будь зорок, встретив пригорок,
Не объявляй перекур.
Пригорок – всегда пригорок,
А бур – неизменно бур.
<...>
Не смейся, встретив пригорок,
Даже если подписан мир, —
Пригорок — совсем не пригорок,
Он одет в военный мундир, —
Будь зорок, встретив пригорок,
Не объявляй перекур:
Пригорок — всегда пригорок,
А бур — неизменно бур.

А в России немудрящее и жалостливое стихотворение Глафиры Адольфовны Эйнерлинг, писавшей под псевдонимом Галина, пошло вдруг по городам и весям, превращаясь на своем пути в самую популярную народную песню меж двух войн в канун конца империи Российской. Песня о чужом доме в чужой земле. Молитва о доме своем.
"В ушах у него звенела без слов одна, срывающаяся от слез и счастья, дискантная нота. Он знал, что это такое. Самое сердце, замирая, выговаривало каждое заветное словечко."

"Бур и его сыновья" (Глафира Галина) Да, час настал, тяжелый час Для родины моей... Молитесь, женщины, за нас, За наших сыновей!.. Мои готовы все в поход, - Их десять у меня!.. Простился старший сын с женой - Поплакал с ним и я... Троих невесты будут ждать – Господь, помилуй их!.. Идет с улыбкой умирать Пятерка остальных. Мой младший сын… Тринадцать лет Исполнилось ему. Решил я твердо: «Нет и нет – Мальчишку не возьму!..» Но он, нахмурясь, отвечал: «Отец, пойду и я!.. Пускай я слаб, пускай я мал – Верна рука моя… Отец, не будешь ты краснеть За мальчика в бою – С тобой сумею умереть За родину свою!..» Да, час настал, тяжелый час Для родины моей... Молитесь, женщины, за нас, За наших сыновей!..

"Трансвааль, Трансвааль, страна моя" (Народная песня) Трансвааль, Трансвааль, страна моя, Ты вся горишь в огне! Под деревом развесистым Задумчив бур сидел. - О чем, старик, задумался? О чем тоскуешь ты? - Горюю я по родине, И жаль мне край родной. Сынов всех девять у меня, Троих уж нет в живых, А за свободу борются Шесть юных остальных. А старший сын - старик седой Убит уж на войне: Он без молитвы, без креста Зарыт в сухой земле. А младший сын - тринадцать лет - Просился на войну, Но я сказал, что нет, нет, нет - Малютку не возьму. Но он, нахмурясь, отвечал: "Отец, пойду и я! Пускай я слаб, пускай я мал - Верна рука моя... Отец, отец, возьми меня С собою на войну - Я жертвую за родину Младую жизнь свою. Отец, не будешь ты краснеть За мальчика в бою - С тобой сумею умереть За родину свою!.." Я выслушал его слова, Обнял, поцеловал И в тот же день, и в тот же час На поле брани взял. Настал, настал тяжелый час Для родины моей, Молитесь, женщины, за нас, За наших сыновей.

Давно нет на карте страны с название Трансвааль и, может быть, тихо и незаметно умерла уже родная Шуркина деревня Мышкинского уезда Ярославской губернии. Почти забыта печальная песня о буре, прощающемся со своим домом. Почти.