I follow the sun - 2

[tomtar]

"- А куда вы теперь направляетесь?
Мэр поспешно произнес:
- Монсеньор хочет вознести еще одну молитву за генералиссимуса перед безымянным пальцем святой Терезы. Как вы знаете, этот палец хранится в монастыре у стен Авилы. Монсеньор не щадит сил для генералиссимуса."
Г.Грин "Монсиньор Кихот"

Впервые название Авила мне попалось в сборнике испанской поэзии - в поразившем своей ритмикой и напряженной недосказанностью коротеньком стихе. Потом был фильм "Гордость и страсть" - ничем не примечательная кинушка, которую не спасало даже присутствие Кэри Гранта. Но вот визуальный ряд потрясал. Первая моя мысль была о грандиозных декорациях - настолько невероятно выглядели мощные стены на голой равнине. Где-то внизу копошились крошечные человечки, а из-за ожерелья зубчатых башен выглядывало только пронзительно-синее небо.

Стены были настоящими.

Странно, но операторские изыски оказались не при чем. Авила отточенно-совершенна и лаконична. На золотистом плато изысканной сепией очерчен строгий силуэт. Мягкие переходы от песочного до красновато-коричневого на камне стен и мостовых. Бурая пожухшая листва, терракота черепиц. И глубокая синева надо всем. Колористический восторг.

Внутри стен переплетение узких улиц и неожиданно просторных площадей. Тишина и безлюдие: маленькие группки паломников, почему-то почти исключительно польских, быстро рассосались в неприметных проулках, ведущих к храмам.



Авила - город рыцарей и святых, романтичная и суровая, неприступная крепость мавританского пограничья. Эпические кастильские поэмы здесь кажутся естественными и уместными:

Инфанты оружье взяли,
Инфанты прочли молитву,
И души вручили богу,
И ринулись на ватагу...

В Испании гордые строки романсеро - не пустые слова. Тесная улочка в Кордове недалеко от Мескиты перекрыта узкими арками - на них мавры аль-Мансура, Альманзора христианских хроник, развесили отрубленные головы семи отважных братьев Лара.

Имя Альманзора носит самая высокая из гор Сьерра де Гредос, почти растворяющихся в небесной сини за стенами. Где-то там притаились загадочные каменные изваяния - быки Гисандо, наследие кельтиберских племен.

Похожие зверюги есть в авильском историческом музее, не столько, пожалуй, быки, сколько кабаны. Хотя "быки", конечно, звучит лучше:

Дикие быки Гисандо —
полусмерть и полукамень —
промычат с тоски, что надо
землю попирать веками.

Один такой "бык" вмурован в стену у ворот Сан-Винсенте, другой стоит рядом с башней алькасара. Той, где входящих в Авилу встречает целомудренно-белая статуя святой Терезы.

"– Кстати, – сказал мэр, – колбаса напомнила мне, что в Авиле, если захотите, вы сможете увидеть безымянный палец святой Терезы, а в Альба-де-Тормесе, близ Саламанки, я покажу вам всю ее руку... А в Авиле сохранилась исповедальня, где она беседовала с Хуаном де ла Крус. Большой был поэт, так что не будем спорить по поводу его святости." Г.Грин "Монсиньор Кихот"

Авильские святые писали обжигающе-страстные стихи о любви. О любви к богу, не к человеку. По-другому, наверное, и быть не могло. Мигель де Унамуно говорил, что стены Авилы, кажется, закрывают ее от мира и мир от нее, вынуждая город смотреть в небо.

Ранен любовью, в разлуке
с сердцем своим пребываю
и, умоляя о смерти,
руки к Тебе простираю.
Бросился я в это пламя -
жгучий огонь его знаю
и, уподобившись птице,
в этом огне погибаю...


В ночи неизреченной,
Сжигаема любовью и тоскою -
О жребий мой блаженный! -
я вышла стороною,
Когда мой дом исполнился покоя.

В ночи благословенной
Я лестницей спустилась потайною -
О жребий мой блаженный! -
Окутанная тьмою,
Когда мой дом исполнился покоя.

...Там, под зубчатой сенью,
его волос касалась я несмело,
а ветра дуновенье
крылом меня задело
и чувствам всем умолкнуть повелело.

Тереза Авильская и Хуан де ла Крус - кармелиты, стремившиеся вернуть христианство к первоначальным идеалам: к аскезе, к совершенной нищете и «наготе», desnudez. Сначала преследуемые официальной церковью, потом ею же канонизированные.

 

Святой Хуан начал писать стихи в заключении: 9 месяцев просидел в каменном мешке, без света и милосердия божеского и человеческого. Записывать не мог, запоминал. Щуплый болезненный человечек с длинным именем Хуан де Йепес-и-Альварес, не склонный к компромиссам. Фильм о нем, "La Noche Oscura" Карлоса Сауры, у нас не шел.

Хуан де ла Крус похоронен в Сеговии, в монастыре основанного им ордена "босоногих". Монастырская церковь скромная, неброская, внутри тоже не зело изукрашена. А вот в левом приделе... О, там расположился самодовольно-помпезный саркофаг с позолотой и мрамором в худшем католическом стиле. Со святыми, понятно, мощами патрона и учителя. "Э-э, - подумалось мне, - пан Козлевич, вас охмуряют ксендзы!" А как же проповедь нестяжательства и честной бедности? С таким-то, прости господи, мавзолеем, не то что игольное ушко - Панамский канал тесноват будет. И тут же мой цинизм получил чувствительный щелчок: на выходе, почти у самого пола в стене была вмурована неприметная маленькая плита - настоящее надгробие. "Aqui estuve depositado el cuerpo incorrupto..." Саркофаг - позднейшее приношение. От преданных, но слабых духом последователей.

     

Дерзкие экстатические порывы монашествующих поэтов уравновешиваются непреклонностью непреклоннейшего из "псов господних". В Авиле была последняя резиденция Томаса Торквемады, великого инквизитора. Вроде бы он был из выкрестов, и оттого особенно беспощаден в вопросах чистоты веры.


Торквемада был похоронен в часовне построенного им монастыря Санто-Томас, стоящем на отшибе от старого города. Могила сохранялась три сотни лет, потом ее разграбили, и она разрушилась.

Лучший вид на город открывается от странного сооружения Los Quatro Postes - то ли сторожевого поста, то ли часовни. Оттуда вся Авила как на ладони: сдержанная и поражающая, как старинный вильянсико, с которого все и началось:


En Ávila, mis ojos,
dentro en Ávila.

En Ávila del Río
mataron a mi amigo,
dentro en Ávila...