![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
tomtarПо странному своему свойству, я всего живее отзываюсь на частное, а не целое. Не здание, но деталь; не картина, но фрагмент; не сюжет, но эпизод, часто случайный, вроде стихотворения, написанного много веков назад на полях латинской рукописи ирландским монахом-переписчиком, отрешившимся на мгновение от трудов праведных.
И, словно подслушав эти слова, изобразит средневековый мастер итальянского "белого Пангура" на фреске, живописующей будни госпиталя Санта Мария делла Скала, устроенного для паломников в славном городе Сиене. Холеный кот, крутящийся под ногами монахов, возмущенно выгнулся, завидев худореброго пса, забежавшего в обитель страждущих в надежде на милосердный кусок.
Там же исступленную жестокость избиения младенцев со злорадным торжеством наблюдают с высоты галереи и своего возраста двое отроков. Ревность старшего к младшим безжалостна и беспощадна.
Алтарь в немецком городке Бад-Вильдунген знаменит деталями, усмешливо нарушающими чинность традиционных сюжетов: Иосиф, усердно раздувающий костерок; евангелист, подслеповато всматривающийся в книгу. Говорят, это первое изображение очков к северу от Альп. Но всего милей мне апостол, простодушно почесывающий пятку в сцене вознесения господня.
>
> 
На потрясающих и беспощадно разрушенных временем и людьми фресках Кампосанто в Пизе взгляд выхватывает детали, манящие недоговоренностью, вносящие ноту задумчивую, затаенную. Трагическая жатва смерти, живые и мертвые, ангелы и демоны, поспешно расхватывающие подопечные души. И над всем этим кипением мрачной фантазии отшельник безмятежно и буднично доит козу.
Мастеровые деловито снуют по лесам, праздные горожане с интересом наблюдают, как возносятся ввысь ярусы Вавилонской башни. Но маленький мальчик в синей блузе не видит ничего, кроме своего щенка, которого он бережно и нежно прижимает к груди.
>
Три волхва пришли со своими дарами к колыбели. Самый юный (Каспар? Или все-таки Бальтазар?), с сосудом драгоценной смирны, погружен в раздумья. А верный служка, равнодушный к чуду рождества, озабоченно подвязывает башмак своего господина.
На стенах капеллы Торнабуони во Флоренции дева Мария встречается с матерью Иоанна Крестителя, но трем юношам, лениво облокотившимся на парапет, не до них - их взгляд устремлен вниз, под стену, на нечто скрытое он нас, неизвестное. Что манит их там?
Есть странный роман шведа Петера Корнеля - "Пути к раю", в котором нет текста, одни лишь комментарии к каким-то утраченным (ненаписанным?) строкам, причудливые и тревожащие воображение, сплетающие собственные нити сюжетов, внезапно обрывающиеся, уходящие за край. Борхесовская бесконечная библиотека, в которой читателю открыты лишь аннотации, затейливая мозаика указателей на негаданных путях к раю.
...Жил в городе Шартре человек по имени Раймон Исидор. Жил на окраине, у кладбища, потому как был он кладбищенским сторожем, известным всему городу под насмешливым прозвищем Пикасьет - "тарелочный Пикассо" - за странное увлечение: он заполнил свое жилище осколками битой посуды. Из осколков Раймон Исидор складывал наивные и вдохновенные мозаики на стенах своего дома. Вряд ли он слышал имя Гауди, зато вдоволь наслушался нелестных суждений о своем рассудке. Двадцать восемь лет Пикасьет кропотливо укладывал более четырех миллионов фрагментов, заполняя ими каждый сантиметр своего обиталища, создав на крохотном участке земли поразительный и немыслимый райский сад.
Пангур Баан, котик мой, мы охотники с тобой. Ловим мы в тиши ночей: я - слова, а ты - мышей.
И, словно подслушав эти слова, изобразит средневековый мастер итальянского "белого Пангура" на фреске, живописующей будни госпиталя Санта Мария делла Скала, устроенного для паломников в славном городе Сиене. Холеный кот, крутящийся под ногами монахов, возмущенно выгнулся, завидев худореброго пса, забежавшего в обитель страждущих в надежде на милосердный кусок.
Там же исступленную жестокость избиения младенцев со злорадным торжеством наблюдают с высоты галереи и своего возраста двое отроков. Ревность старшего к младшим безжалостна и беспощадна.
Алтарь в немецком городке Бад-Вильдунген знаменит деталями, усмешливо нарушающими чинность традиционных сюжетов: Иосиф, усердно раздувающий костерок; евангелист, подслеповато всматривающийся в книгу. Говорят, это первое изображение очков к северу от Альп. Но всего милей мне апостол, простодушно почесывающий пятку в сцене вознесения господня.
>
>
На потрясающих и беспощадно разрушенных временем и людьми фресках Кампосанто в Пизе взгляд выхватывает детали, манящие недоговоренностью, вносящие ноту задумчивую, затаенную. Трагическая жатва смерти, живые и мертвые, ангелы и демоны, поспешно расхватывающие подопечные души. И над всем этим кипением мрачной фантазии отшельник безмятежно и буднично доит козу.
Мастеровые деловито снуют по лесам, праздные горожане с интересом наблюдают, как возносятся ввысь ярусы Вавилонской башни. Но маленький мальчик в синей блузе не видит ничего, кроме своего щенка, которого он бережно и нежно прижимает к груди.
>
Три волхва пришли со своими дарами к колыбели. Самый юный (Каспар? Или все-таки Бальтазар?), с сосудом драгоценной смирны, погружен в раздумья. А верный служка, равнодушный к чуду рождества, озабоченно подвязывает башмак своего господина.
На стенах капеллы Торнабуони во Флоренции дева Мария встречается с матерью Иоанна Крестителя, но трем юношам, лениво облокотившимся на парапет, не до них - их взгляд устремлен вниз, под стену, на нечто скрытое он нас, неизвестное. Что манит их там?
Есть странный роман шведа Петера Корнеля - "Пути к раю", в котором нет текста, одни лишь комментарии к каким-то утраченным (ненаписанным?) строкам, причудливые и тревожащие воображение, сплетающие собственные нити сюжетов, внезапно обрывающиеся, уходящие за край. Борхесовская бесконечная библиотека, в которой читателю открыты лишь аннотации, затейливая мозаика указателей на негаданных путях к раю.
...Жил в городе Шартре человек по имени Раймон Исидор. Жил на окраине, у кладбища, потому как был он кладбищенским сторожем, известным всему городу под насмешливым прозвищем Пикасьет - "тарелочный Пикассо" - за странное увлечение: он заполнил свое жилище осколками битой посуды. Из осколков Раймон Исидор складывал наивные и вдохновенные мозаики на стенах своего дома. Вряд ли он слышал имя Гауди, зато вдоволь наслушался нелестных суждений о своем рассудке. Двадцать восемь лет Пикасьет кропотливо укладывал более четырех миллионов фрагментов, заполняя ими каждый сантиметр своего обиталища, создав на крохотном участке земли поразительный и немыслимый райский сад.
