![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
tomtarНаши соседи по коммуналке очень любили готовить. Кулинарии они отдавались истово и с размахом: когда ни зайдешь в кухню, плита была заставлена кастрюлями и сковородками, в которых что-то булькало, шипело, потрескивало и источало сложную композицию запахов. Запахи вкрадчиво просачивались сквозь плотно закрытую дверь в нашу комнату - она была ближайшей к кухне. Впрочем, не помню, чтобы кто-то обращал на это внимание. До моей болезни.
В положенный срок болезнь прошла, а последствия остались: мне нельзя было есть. Совсем. Думаю, лечебная голодовка должна была продлиться пару дней, не больше. Среди родных и знакомых у меня была устойчивая репутация ребенка, в которого еду удается впихивать очень избирательно и микроскопическими дозами. В такой ситуации два дня вынужденного поста ни у кого не вызвали тревоги.
Реальность оказалась ужасна: одно дело нехотя съедать в день несколько ложек жидкого супа, другое - отказаться от него вовсе. Не знаю, что было более тягостным - отсутствие еды или сам запрет, но именно тогда есть мне захотелось отчаянно. До слез. Родители, глядя на меня, тоже страдали. Чтобы не растравлять меня еще больше, страдать они уходили на кухню. При этом неизбежно открывая дверь нашей комнаты. В этот краткий миг на меня со всей силой обрушивались запахи готовящихся соседских деликатесов. Меня скручивал спазм, у мамы начинали дрожать губы, отец нервно испарялся из поля зрения. К середине дня, исчерпав все средства отвлечь меня от голодной тоски, мама в отчаянии достала книжку со «взрослой» полки. На мягкой зеленой обложке красовалась чья-то бородатая физиономия и голова пятнистого остромордого пса. Судорожно пролистав десяток страниц, мама начала читать вслух прямо с середины главы.
Много позже, уже в совсем другой книге, мне попалось выражение «тихий взрыв». Меня как будто накрыло колпаком, отрезавшим, оставившим где–то в неимоверном далеке взволнованных родителей, тоскливое питерское небо, полосатые обои и вымотавшую все силы болезнь. Вокруг шумно и весело толклось безалаберное чудаковатое английское семейство, с потолка шлепались гекконы, мальчик в перепачканных шортах заботливо огораживал логово загадочного зверя уховертки, а на макушку жарило беспечное греческое солнце.
В эту семью хотелось играть. Они были немыслимо забавные, беззаботные и слегка сумасшедшие. Они уморительно ссорились, окружали себя на редкость эксцентричными знакомцами, откровенно сибаритствовали и отчаянно баловали самого младшего своего члена. И неведомый остров Корфу с его бесконечным летом отныне и навсегда превращался в моем воображении в восхитительный карманный парадиз, щедро открытый мне англичанином с чеканным именем Джеральд Даррелл.
Как-то в конце 90-х по одному из телеканалов прошел французский документальный фильм о Ларри - Лоуренсе Даррелле, дипломате и писателе, классике английской литературы нового времени. Пожилой джентльмен с мягкими манерами, легко упражнявшийся в йоге и вскользь жонглировавший именами Генри Миллера, Броз Тито и Анаис Нин, ничем не походил на вздорного и напыщенного брюзгу из корфусской трилогии. Бережно перебирая старые фотографии, где молодые и счастливые Дарреллы непринужденно позировали на фоне землянично-розового или бледно-желтого дома, он называл младшего брата детским именем Джерри и голос его терял привычную нотку легкого цинизма.
"– Не говорю прощайте, а только до свиданья, - пробормотал Теодор, пожимая каждому из нас руку. – Надеюсь, вы снова вернетесь сюда… очень скоро."
В положенный срок болезнь прошла, а последствия остались: мне нельзя было есть. Совсем. Думаю, лечебная голодовка должна была продлиться пару дней, не больше. Среди родных и знакомых у меня была устойчивая репутация ребенка, в которого еду удается впихивать очень избирательно и микроскопическими дозами. В такой ситуации два дня вынужденного поста ни у кого не вызвали тревоги.
Реальность оказалась ужасна: одно дело нехотя съедать в день несколько ложек жидкого супа, другое - отказаться от него вовсе. Не знаю, что было более тягостным - отсутствие еды или сам запрет, но именно тогда есть мне захотелось отчаянно. До слез. Родители, глядя на меня, тоже страдали. Чтобы не растравлять меня еще больше, страдать они уходили на кухню. При этом неизбежно открывая дверь нашей комнаты. В этот краткий миг на меня со всей силой обрушивались запахи готовящихся соседских деликатесов. Меня скручивал спазм, у мамы начинали дрожать губы, отец нервно испарялся из поля зрения. К середине дня, исчерпав все средства отвлечь меня от голодной тоски, мама в отчаянии достала книжку со «взрослой» полки. На мягкой зеленой обложке красовалась чья-то бородатая физиономия и голова пятнистого остромордого пса. Судорожно пролистав десяток страниц, мама начала читать вслух прямо с середины главы.
Много позже, уже в совсем другой книге, мне попалось выражение «тихий взрыв». Меня как будто накрыло колпаком, отрезавшим, оставившим где–то в неимоверном далеке взволнованных родителей, тоскливое питерское небо, полосатые обои и вымотавшую все силы болезнь. Вокруг шумно и весело толклось безалаберное чудаковатое английское семейство, с потолка шлепались гекконы, мальчик в перепачканных шортах заботливо огораживал логово загадочного зверя уховертки, а на макушку жарило беспечное греческое солнце.
В эту семью хотелось играть. Они были немыслимо забавные, беззаботные и слегка сумасшедшие. Они уморительно ссорились, окружали себя на редкость эксцентричными знакомцами, откровенно сибаритствовали и отчаянно баловали самого младшего своего члена. И неведомый остров Корфу с его бесконечным летом отныне и навсегда превращался в моем воображении в восхитительный карманный парадиз, щедро открытый мне англичанином с чеканным именем Джеральд Даррелл.
Как-то в конце 90-х по одному из телеканалов прошел французский документальный фильм о Ларри - Лоуренсе Даррелле, дипломате и писателе, классике английской литературы нового времени. Пожилой джентльмен с мягкими манерами, легко упражнявшийся в йоге и вскользь жонглировавший именами Генри Миллера, Броз Тито и Анаис Нин, ничем не походил на вздорного и напыщенного брюзгу из корфусской трилогии. Бережно перебирая старые фотографии, где молодые и счастливые Дарреллы непринужденно позировали на фоне землянично-розового или бледно-желтого дома, он называл младшего брата детским именем Джерри и голос его терял привычную нотку легкого цинизма.
"– Не говорю прощайте, а только до свиданья, - пробормотал Теодор, пожимая каждому из нас руку. – Надеюсь, вы снова вернетесь сюда… очень скоро."
