![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
tomtarНе вполне зимою не совсем юг встретил меня прохладно. На Штарнбергерзее стыл ледок, а из труб городских домов вился абсолютно сельский дымок. Вневременье. Фантасмагория.
"В те времена, когда в приветливом и живописном городке Бамберге, по пословице, жилось припеваючи, то есть когда он управлялся архиепископским жезлом, стало быть, в конце XVIII столетия, проживал человек бюргерского звания, о котором можно сказать, что он был во всех отношениях редкий и превосходный человек. Его звали Иоганн Вахт, и был он плотник."
Его звали Эрнст Теодор Амадей Гофман, и был он судейским чиновником, потом капельмейстером, учителем музыки... Говорят, был неуживчив и странен, возможно - порочен, без сомнения - неумерен в спиртном. В Бамберг он прибыл, чтобы занять должность дирижера местного театра, лелея в душе надежду приобрести известность в качестве композитора, - и меньше чем через полгода потерял место. Подрабатывал учителем музыки в респектабельных бюргерских семьях, пописывал музыкальные рецензии. Ему было тридцать три - возраст Христа. Самое время задуматься о достигнутом.
"Он остановился и рассматривал большой и красивый дверной молоток, прикрепленный к бронзовой фигуре. Но только что он хотел взяться за этот молоток при последнем звучном ударе башенных часов на Крестовой церкви, как вдруг бронзовое лицо искривилось и осклабилось в отвратительную улыбку и страшно засверкало лучами металлических глаз. Ах! Это была яблочная торговка от Черных ворот! Острые зубы застучали в растянутой пасти, и оттуда затрещало и заскрипело: "Дурррак! Дуррак! Дурррак! Удерррешь! Удерррешь! Дурррак!"
В 1809 году в Бамберге печатается первая новелла писателя Гофмана - "Кавалер Глюк". Сборник рассказов "Фантазии в манере Калло", принесший ему известность, выйдет позже, когда Гофман уже покинет Бамберг, но во всех его причудливых историях незримо будет присутствовать именно этот город, со всем его добром и худом.
"...мелодии, сотворенные тобой в минуты священного вдохновения, сменяли одна другую; и то рядом, то в отдалении, как робкий и страстный призыв духов, звучало ее имя: "Юлия!"
Юлии Марк, старшей дочери консула, было тринадцать. Гофмана пригласили в дом Марков преподавать девочкам пение. Через три года он сходил с ума от любви, не слишком таясь от окружающих. Хотя о какой любви могла идти речь: благовоспитанная барышня из хорошей семьи и безденежный неудачник, на двадцать лет старше, далеко не пригожий, уже женатый, с тяжелым характером и скверной репутацией? Безнадежная, тяжкая страсть, как у говорящего бульдога Берганцы, до умопомрачения влюбленного в прекрасную Цецилию. Сейчас-то да, камень в городском парке Хайн на окраине Бамберга увековечивает встречу Гофмана с Берганцей, вмиг проникнувшихся взаимопониманием. А тогда его одержимость хорошенькой юной ученицей слыла светским анекдотом.
"Ну, Гедвига, - после минутного молчания воскликнула Юлия, громко смеясь, - что ты скажешь об этом удивительном явлении? Откуда взялся этот чудак, который сперва так мило беседует со своим инструментом, а потом презрительно бросает его, будто сломанную игрушку?"
Кто же думал тогда, что Юлия Марк останется в памяти земляков только благодаря любви этого чудака. Солидный дом на главной улице Бамберга гордо несет на фасаде золоченые буквы: "Здесь жила Юлиана Марк, ученица Э.Т.А.Гофмана, вдохновившая его на создание восхитительных женских образов".
Сам Гофман жил в гораздо более скромном месте - маленькой съемной квартирке на боковой улочке. Теперь это мемориальный музей. Впрочем, автор лучших страниц гофмановских историй, судя по всему, носил имя Мурр:
"И что же открылось глазам моим?! Слушайте и удивляйтесь! В самом отдаленном уголке чердака сидит ваш кот! Сидит, выпрямившись, за низеньким столиком, на котором разложены бумага и принадлежности для письма, и то потрет лапой лоб и затылок, то проведет ею по лицу, потом обмакивает перо в чернила, пишет, останавливается, снова пишет, перечитывает написанное и при этом еще мурлычет (я сам слышал), мурлычет и блаженно урчит."
Вот они оба на площади перед домом - сутулящийся странный человечек и самодовольный зверь. Смотрят в разные стороны, видят разное: один с робкой улыбкой, другой - со скепсисом.
"Подойдя к избушке поближе, они увидели, что она вся из хлеба построена и печеньем покрыта, да окошки-то у нее были из чистого сахара."
Расписные дома в Баварии не редкость. Мода на настенные фрески с религиозными и жанровыми сценами пришла сюда из Италии в XVIII веке. Разукрашенные дома были особенно популярны у ремесленников и зажиточных крестьян, служа признаком благосостояния и немалого социального статуса. В маленькой альпийской деревеньке Обераммергау, знаменитой своими резчиками по дереву, расписан едва ли не каждый дом. Почти на выезде из деревни притаился уголок сказок. Большое плотно расписанное здание носит название "Дом Гензеля и Гретель". В 1922 году местные власти организовали в нем приют для сирот войны. Основные средства на создание приюта пожертвовала известная оперная певица Мария Маттфельд, чей портрет украшает центральную часть фасада. Расписать стены детского благотворительного учреждения пригласили мюнхенского художника Макса Штраусса.
На фасаде изображены сцены из сказки о несчастных детях дровосека, чудом избежавших страшной смерти. Для пущего воспитательного эффекта картинки сопровождают нравоучительные надписи в духе "Успокойся и усни с Богом: он нас не оставит". Сюжеты росписи не ограничиваются "Гензелем и Гретель". На боковых стенах можно найти героев сказок "Карлик Нос", "Волк и семеро козлят", "Кот в сапогах", "Заяц и еж" и даже знаменитого Степку-Растрепку - "Der Struwwelpeter"
>
Дом и сейчас используется как приют для детей, оставшихся без родителей или попавших в трудные жизненные ситуации. Прагматичные немцы не ставят знак равенства между понятиями "детдомовец" и "иждивенец": дети в приюте живут, учатся, работают, приобретая полезные навыки и частично обеспечивая свое содержание.
Популярность "сказочного" дома у туристов побудила обитателей Обераммергау продолжить прикладную иллюстрацию. В 1953 году все тот же Макс Штраус украсил дом напротив сценами из "Красной Шапочки". Позднее на соседнем доме появились герои "Бременских музыкантов".
>
Матушка Метелица взбивает свои волшебные перины уже над Вюрцбургом. Вюрцбург - город-сказка, радостный, легкий, как местное вино.
Наверное, в нем хорошо жить; может быть даже - остаться навсегда.
Знаменитый миннезингер Вальтер фон дер Фогельвейде, величайший лирик немецкого средневековья, жил в XII веке. Был он рыцарского сословия, но беден и своей земли не имел, а потому вел жизнь скитальческую, от сеньора к сеньору, торгуя своим поэтическим даром и, возможно, мечом.
Богатств Фогельвейде так и не скопил. Свой дом у него появился лишь в самом конце жизни: "У меня есть лен! Вселенная, есть лен у меня! Теперь я не боюсь больше отморозить свои ноги, и не придется мне больше обращаться с просьбами к недоброжелательным господам." Было ему к тому времени около шестидесяти лет.
Он хотел, чтобы его похоронили у вюрцбургского собора св.Килиана. Путеводитель не лжет: могила поэта всегда усыпана цветами.
Свое несчастие он завещал людям, исполненным ненависти и зависти; свою печаль - лжецам; свое безумие - тем, кто любит неискренно, а женщинам - заставляющее страдать томление по сердечной любви. А на могильном камне попросил сделать углубления и заполнять их пшеничными зернами и водой для птиц. Три века последняя воля Фогельвейде чтилась свято. Но в XV столетии капитул собора решил, что птиц небесных призрит господь, а зерно более надобно его слугам. "Птичья пажить" - именно так переводится фамилия Фогельвейде - опустела.
"Мост палача" - одно из самых красивых мест старого Нюрнберга. Крытый деревянный мост тянется над Пегницем к маленькому домику, скрытому завесой ветвей. Работа палача считалась нужной, но "нечистой", что обрекало "мастера топора" на изоляцию.
Путь вдоль реки приводит к площади, посвященной главному нюрнберскому поэту и это, разумеется, не Федор Соллогуб. Ганс Сакс, сапожник, автор множества стихов и ярый сторонник Лютера, уже при жизни он был знаменит, его произведения ставились на сцене, хотя на хлеб он зарабатывал все же молотком и дратвой.
Современных почитателей творчества Сакса куда больше памятника поэту привлекает иная скульптура - "Брачная карусель", гротесковый хоровод сцен из семейной жизни от медового месяца до гробовой доски, над которым лихо отплясывает сам Сакс.
Текст стихотворения "Горько-сладкая семейная жизнь", которым вдохновлялся скульптор, высечен на монументальном сердечке, видимо, призванном смягчить желчность бронзовых образов.
Путь от семейной круговерти назад к "мосту палача" неизбежно приводит к месту, где началась одна из самых загадочных историй XIX века.
26 мая 1828 года на площади Уншлитт в Нюрнберге был замечен странный подросток лет 16, одетый в отрепья. Мальчик с трудом ходил, не понимал, где находится и мог невнятно пробормотать только "Не знаю" и "Хочу быть кавалеристом, как мой отец", причём повторял эти фразы чисто механически, явно не понимая их смысла. При нем
нашли носовой платок с меткой "К. Н.", несколько листков с написанными на них католическими молитвами и письмо, в котором говорилось, что мальчик - подкидыш, который стал в тягость его опекунам и был отправлен в город, чтобы стать военным, как его покойный отец. Каспар Хаузер, как звали найденыша, едва умел говорить, был невероятно грязен, не имел понятия о самых обычных вещах, боялся яркого света и отвергал любую пищу, кроме
хлеба и воды. По первому предположению мальчика сочли слабоумным, от которого таким образом попыталась избавиться некая бедная семья. Однако "нюрнбергский найденыш" проявил феноменальные способности, в считанные месяцы выучившись говорить, писать и неплохо рисовать. Каспар отличался невероятно цепкой памятью, мягким характером и беспрекословным послушанием старшим. Из расспросов постепенно выяснилось, что мальчика с раннего детства держали в темной конуре, в которой он не мог ни встать, ни лечь во весь рост. Он спал на соломе, а одежда всегда состояла лишь из рубашки и кожаных штанов. Хлеб и воду ему оставляли ежедневно во время естественного или искусственно вызванного наркотиком сна. Рядом с ним стоял таз, который также опорожняли, когда он спал. Из игрушек у Хаузера была только деревянная лошадка. Каждые четыре-пять дней его навещал
"черный человек", немного разговаривавший с ним. К концу заключения "черный человек" научил его писать свое имя и повторять фразу: "Я хочу стать кавалеристом". Видимо, этот же таинственный человек и доставил мальчика в
Нюрнберг.
Личность Каспара Хаузера возбудила острое любопытство горожан: на слуху была история Виктора, "дикого ребенка" из французского Аверона. Городской совет решил поручить Каспара заботам местного учителя Георга Фридриха Даумера. В доме Даумера Каспар прожил год. В течение всего времени Даумер вел дневник, в котором тщательно отмечал события из жизни своего подопечного и его успехи в овладении науками и приспособлении к человеческому обществу. Умственное развитие Каспара прогрессировало со скоростью, удивлявшей даже его учителя. Каспар отличался остротой всех чувств и детской непосредственностью, хотя довольно быстро приобрел приемлемые манеры. Но однажды Каспар был найден раненным в голову, по-видимому, острым орудием; по его словам, ему нанес рану "черный человек". Преступника, несмотря на все поиски, не нашли. Происшествие это наделало много шума. Король Баварии Людвиг распорядился, чтобы Каспар отныне постоянно находился под охраной.
Тогда же возникла версия, что Каспар Хаузер - сын великого герцога Баденского Карла и его жены Стефании де Богарне, который был объявлен умершим 16 октября 1812 года. На самом же деле прямой наследник баденского трона был якобы подменен ребенком, о смерти которого и сообщили через некоторое время. Настоящего наследника надолго заточили в укромном месте, спасая от придворных интриг, следствием которых и стало таинственное нападение в Нюрнберге.
В конце 1831 года Каспара в целях безопасности перевели в соседний городок Ансбах, где его поместили в пансион под опеку учителя по фамилии Мейер. С Мейером, подозревавшим Каспара Хаузера в ловкой лжи и притворстве, отношения не сложились. В Ансбахе Каспара, к тому времени взрослого молодого человека, устроили на службу в канцелярию апелляционного суда.
О нем начали уже забывать, когда его внезапная смерть снова обратила на него всеобщее внимание. 14 декабря 1833 года какой-то неизвестный пригласил Каспара Хаузера на свидание в городской парк с обещанием открыть ему его происхождение и нанес ему там ударом ножа рану, от которой Хаузер умер через 3 дня. Таинственного убийцу разыскать не удалось. Вскрытие выявило некоторые патологии организма "нюрнбергского найденыша", которые вкупе с особенностями поведения Каспара Хаузера вроде бы подтверждают его рассказ о годах, проведенных в заключении в тесной каморке. Однако последущее необычайно быстрое интеллектуальное развитие резко отличает "случай Хаузера" от историй других детей, выросших в изоляции от человеческого общества. Результаты генетических экспертиз оказались спорными. Сорок девять томов дела Каспара Хаузера, хранившихся в Главном государственном архиве Мюнхена, сгорели при пожаре во время второй мировой войны. Кем был Каспар Хаузер - жертвой борьбы за трон или заигравшимся авантюристом, каковы истинные обстоятельства его смерти - до сих пор неизвестно. На камне, отмечающем место убийства, высечены слова: "Здесь неизвестно кто был убит неизвестно кем".
В Ансбахе таинственной истории Каспара Хаузера отведен целый этаж городского музея. Там выставлены документы и личные вещи, локон волос Каспара Хаузера, портреты лиц, так или иначе сыгравших роль в его судьбе, литература художественная и документальная.
У нас отчего-то загадка "Железной маски из Нюрнберга" известна мало. Хотя выходил роман Якоба Вассермана "Каспар Хаузер, или Леность сердца" и даже мелькнул как-то по телевидению фильм одержимого баварца Вернера Херцога "Каждый сам за себя, а бог против всех", завораживающий и бесконечно печальный. На главную роль Херцог взял такого же отверженного, каким был Каспар Хаузер - жизнь Бруно Шварца, сына проститутки, с младенчества проходила между тюрьмами, психиатрическими лечебницами и улицей. Играть запредельное одиночество ему не пришлось. И фильм, и книга - о трагедии "естественного человека" в мире, живущем по холодным законам разума и целесообразности.
Чуть в стороне от старой ратуши Ансбаха находится выразительный памятник: две фигуры одного человека - Каспар Хаузер, каким он пришел в этот мир и каким он его покинул.
"В те времена, когда в приветливом и живописном городке Бамберге, по пословице, жилось припеваючи, то есть когда он управлялся архиепископским жезлом, стало быть, в конце XVIII столетия, проживал человек бюргерского звания, о котором можно сказать, что он был во всех отношениях редкий и превосходный человек. Его звали Иоганн Вахт, и был он плотник."
Его звали Эрнст Теодор Амадей Гофман, и был он судейским чиновником, потом капельмейстером, учителем музыки... Говорят, был неуживчив и странен, возможно - порочен, без сомнения - неумерен в спиртном. В Бамберг он прибыл, чтобы занять должность дирижера местного театра, лелея в душе надежду приобрести известность в качестве композитора, - и меньше чем через полгода потерял место. Подрабатывал учителем музыки в респектабельных бюргерских семьях, пописывал музыкальные рецензии. Ему было тридцать три - возраст Христа. Самое время задуматься о достигнутом. "Он остановился и рассматривал большой и красивый дверной молоток, прикрепленный к бронзовой фигуре. Но только что он хотел взяться за этот молоток при последнем звучном ударе башенных часов на Крестовой церкви, как вдруг бронзовое лицо искривилось и осклабилось в отвратительную улыбку и страшно засверкало лучами металлических глаз. Ах! Это была яблочная торговка от Черных ворот! Острые зубы застучали в растянутой пасти, и оттуда затрещало и заскрипело: "Дурррак! Дуррак! Дурррак! Удерррешь! Удерррешь! Дурррак!"
В 1809 году в Бамберге печатается первая новелла писателя Гофмана - "Кавалер Глюк". Сборник рассказов "Фантазии в манере Калло", принесший ему известность, выйдет позже, когда Гофман уже покинет Бамберг, но во всех его причудливых историях незримо будет присутствовать именно этот город, со всем его добром и худом.
"...мелодии, сотворенные тобой в минуты священного вдохновения, сменяли одна другую; и то рядом, то в отдалении, как робкий и страстный призыв духов, звучало ее имя: "Юлия!"
Юлии Марк, старшей дочери консула, было тринадцать. Гофмана пригласили в дом Марков преподавать девочкам пение. Через три года он сходил с ума от любви, не слишком таясь от окружающих. Хотя о какой любви могла идти речь: благовоспитанная барышня из хорошей семьи и безденежный неудачник, на двадцать лет старше, далеко не пригожий, уже женатый, с тяжелым характером и скверной репутацией? Безнадежная, тяжкая страсть, как у говорящего бульдога Берганцы, до умопомрачения влюбленного в прекрасную Цецилию. Сейчас-то да, камень в городском парке Хайн на окраине Бамберга увековечивает встречу Гофмана с Берганцей, вмиг проникнувшихся взаимопониманием. А тогда его одержимость хорошенькой юной ученицей слыла светским анекдотом.
"Ну, Гедвига, - после минутного молчания воскликнула Юлия, громко смеясь, - что ты скажешь об этом удивительном явлении? Откуда взялся этот чудак, который сперва так мило беседует со своим инструментом, а потом презрительно бросает его, будто сломанную игрушку?"
Кто же думал тогда, что Юлия Марк останется в памяти земляков только благодаря любви этого чудака. Солидный дом на главной улице Бамберга гордо несет на фасаде золоченые буквы: "Здесь жила Юлиана Марк, ученица Э.Т.А.Гофмана, вдохновившая его на создание восхитительных женских образов".
Сам Гофман жил в гораздо более скромном месте - маленькой съемной квартирке на боковой улочке. Теперь это мемориальный музей. Впрочем, автор лучших страниц гофмановских историй, судя по всему, носил имя Мурр:
"И что же открылось глазам моим?! Слушайте и удивляйтесь! В самом отдаленном уголке чердака сидит ваш кот! Сидит, выпрямившись, за низеньким столиком, на котором разложены бумага и принадлежности для письма, и то потрет лапой лоб и затылок, то проведет ею по лицу, потом обмакивает перо в чернила, пишет, останавливается, снова пишет, перечитывает написанное и при этом еще мурлычет (я сам слышал), мурлычет и блаженно урчит."
Вот они оба на площади перед домом - сутулящийся странный человечек и самодовольный зверь. Смотрят в разные стороны, видят разное: один с робкой улыбкой, другой - со скепсисом.
"Подойдя к избушке поближе, они увидели, что она вся из хлеба построена и печеньем покрыта, да окошки-то у нее были из чистого сахара."
Расписные дома в Баварии не редкость. Мода на настенные фрески с религиозными и жанровыми сценами пришла сюда из Италии в XVIII веке. Разукрашенные дома были особенно популярны у ремесленников и зажиточных крестьян, служа признаком благосостояния и немалого социального статуса. В маленькой альпийской деревеньке Обераммергау, знаменитой своими резчиками по дереву, расписан едва ли не каждый дом. Почти на выезде из деревни притаился уголок сказок. Большое плотно расписанное здание носит название "Дом Гензеля и Гретель". В 1922 году местные власти организовали в нем приют для сирот войны. Основные средства на создание приюта пожертвовала известная оперная певица Мария Маттфельд, чей портрет украшает центральную часть фасада. Расписать стены детского благотворительного учреждения пригласили мюнхенского художника Макса Штраусса.
На фасаде изображены сцены из сказки о несчастных детях дровосека, чудом избежавших страшной смерти. Для пущего воспитательного эффекта картинки сопровождают нравоучительные надписи в духе "Успокойся и усни с Богом: он нас не оставит". Сюжеты росписи не ограничиваются "Гензелем и Гретель". На боковых стенах можно найти героев сказок "Карлик Нос", "Волк и семеро козлят", "Кот в сапогах", "Заяц и еж" и даже знаменитого Степку-Растрепку - "Der Struwwelpeter"
>
Дом и сейчас используется как приют для детей, оставшихся без родителей или попавших в трудные жизненные ситуации. Прагматичные немцы не ставят знак равенства между понятиями "детдомовец" и "иждивенец": дети в приюте живут, учатся, работают, приобретая полезные навыки и частично обеспечивая свое содержание.
Популярность "сказочного" дома у туристов побудила обитателей Обераммергау продолжить прикладную иллюстрацию. В 1953 году все тот же Макс Штраус украсил дом напротив сценами из "Красной Шапочки". Позднее на соседнем доме появились герои "Бременских музыкантов".
>
Матушка Метелица взбивает свои волшебные перины уже над Вюрцбургом. Вюрцбург - город-сказка, радостный, легкий, как местное вино.
Наверное, в нем хорошо жить; может быть даже - остаться навсегда.
Фогельвейде, миннезингер, Пожелал в свой смертный час В Вюрцбурге, у стен собора, В землю лечь под старый вяз.
Знаменитый миннезингер Вальтер фон дер Фогельвейде, величайший лирик немецкого средневековья, жил в XII веке. Был он рыцарского сословия, но беден и своей земли не имел, а потому вел жизнь скитальческую, от сеньора к сеньору, торгуя своим поэтическим даром и, возможно, мечом.
Пой любому за "спасибо", Смейся так, чтоб слезы лить, Хуже будет: либо, либо, Нет — люби и ненавидь. Недовольные ворчат, В голове их будто чад. Я бы спел им, да не знаю, что ж они хотят. Всюду радость и забота Провожают жизнь мою, Но всегда есть в жизни что-то — Смех иль грусть, — и я пою…
Сидел я, брови сдвинув И ногу на ногу закинув, А щёку подперев рукой, И обсуждал вопрос такой: Как надо жить на свете? Но кто решит задачи эти? Нам надобно достичь трёх благ. И ни одно не обойти никак. Два первые — богатство и почет. Они друг другу часто портят счёт. А третье — божья благодать, — Её превыше тех должны мы почитать. Все три хотел бы я собрать в одно, Но, к сожаленью, людям не дано, Чтобы почёта, божьей благодати Да и богатства, кстати, Один был удостоен в полной мере.
Богиня счастия ко мне Всегда повертывала спину; Она безжалостна вполне... Что делать мне, друзья? Я сгину! Зайду ль вперед, она - за мной И ни за что не удостоит Хоть взглядом бедного норой; Да, призадуматься здесь стоит! Желал бы, право, братцы, я, Чтоб на затылке были, что ли, У ней глаза; тут на меня Она взглянула б против воли!
Богатств Фогельвейде так и не скопил. Свой дом у него появился лишь в самом конце жизни: "У меня есть лен! Вселенная, есть лен у меня! Теперь я не боюсь больше отморозить свои ноги, и не придется мне больше обращаться с просьбами к недоброжелательным господам." Было ему к тому времени около шестидесяти лет.
Увы, промчались годы, сгорели все дотла! Иль жизнь мне только снилась? Иль впрямь она была? Или казалось явью мне то, что было сном? Так, значит, долго спал я и сам не знал о том. Мне стало незнакомым всё то, что в долгом сне, Как собственные руки, знакомо было мне. Народ, страна, где жил я, где рос я бестревожно, Теперь чужие сердцу, как чуждо всё, что ложно. Дома на месте пашен, и выкорчеван бор, А с кем играл я в детстве, тот ныне стар и хвор. И только то, что речка ещё, как встарь, течёт, Быть может, уменьшает моих печалей счет.
Он хотел, чтобы его похоронили у вюрцбургского собора св.Килиана. Путеводитель не лжет: могила поэта всегда усыпана цветами. Свое несчастие он завещал людям, исполненным ненависти и зависти; свою печаль - лжецам; свое безумие - тем, кто любит неискренно, а женщинам - заставляющее страдать томление по сердечной любви. А на могильном камне попросил сделать углубления и заполнять их пшеничными зернами и водой для птиц. Три века последняя воля Фогельвейде чтилась свято. Но в XV столетии капитул собора решил, что птиц небесных призрит господь, а зерно более надобно его слугам. "Птичья пажить" - именно так переводится фамилия Фогельвейде - опустела.
"У крылатых менестрелей перенял я песнь свою – И теперь за их науку Долг им давний отдаю". И певца любви не стало… Но храня его завет, Рассыпали в полдень дети Зерна птицам на обед. На окно садились стайки У готических зубцов, Воскрешая состязанья Давних вартбургских певцов. Сколько щебета и писка, Резвых песенок, похвал! Звонко имя Фогельвейде Хор пернатый повторял. Но аббат, не в меру тучный, Молвил как-то: «Сколько трат! Нам самим зерна не хватит. Монастырь не так богат». И напрасно к шпилям башен С гнезд лесных, с лугов, с полей, Слыша колокол, несется Рой непрошеных гостей. …Безымянны плиты кладбищ, Все стирает поступь лет. Лишь преданье нам напомнит, Где покоится поэт. Но живет он в птичьих песнях, Окружающих собор. "Фогельвейде! Фогельвейде!" – Повторяет звонкий хор.
Но путь науки строгой Я в юности отверг, И вольною дорогой Пришёл я в Нюренберг.
Кто знает, сколько скуки В искусстве палача! Не брать бы вовсе в руки Тяжёлого меча.
"Мост палача" - одно из самых красивых мест старого Нюрнберга. Крытый деревянный мост тянется над Пегницем к маленькому домику, скрытому завесой ветвей. Работа палача считалась нужной, но "нечистой", что обрекало "мастера топора" на изоляцию.
Путь вдоль реки приводит к площади, посвященной главному нюрнберскому поэту и это, разумеется, не Федор Соллогуб. Ганс Сакс, сапожник, автор множества стихов и ярый сторонник Лютера, уже при жизни он был знаменит, его произведения ставились на сцене, хотя на хлеб он зарабатывал все же молотком и дратвой.
Жил во Флоренции юрист, Хитер, коварен и речист; Неискушенные умы Морочил он умело... Искусство стряпчих таково: Туман - и больше ничего! Пошли, Господь, им всем в мошну Французскую заразу!
Современных почитателей творчества Сакса куда больше памятника поэту привлекает иная скульптура - "Брачная карусель", гротесковый хоровод сцен из семейной жизни от медового месяца до гробовой доски, над которым лихо отплясывает сам Сакс.
Текст стихотворения "Горько-сладкая семейная жизнь", которым вдохновлялся скульптор, высечен на монументальном сердечке, видимо, призванном смягчить желчность бронзовых образов.
Слава Всесильному и Всемогущему, Господу нашему славу пою. Слава Тому, кто дает всему сущему, Мне же послал Он супругу мою. Брачная жизнь - воплощение сладости, Вкус кисловатый добавит "букет". Сколь вы прекрасны, семейные радости, Столь же и тяжки, сомнения нет. Ангел мой, спутница жизни примерная, Так хороша, и мила, и добра. В доме хозяйка, и женушка верная, В дом мой приносит немало добра. Правда, нередко гроза собирается, громы и молнии, слезы и крик. Очень уж громко супруга ругается, Часто бранится, да я уж привык. К дому спешить не хочу я порою, Злющая баба там сводит с ума. Но коль несчастье случится со мною, Станет жена мне опорой сама. В жизни надежный мой щит и подмога, Столько в ней жизни, столько огня, В зиму согреет, но - ради Бога! - Пусть она меньше "пилит" меня. Вкусно готовит, чисто стирает, Шьет, вышивает, поет соловьем. Спорит, кричит, ничего не прощает. Радость моя, наказанье мое. Мой исповедник и искуситель, Там, где она - и дворец и тюрьма. Благословен всемогущий Спаситель, двадцать два года со мною она.
Путь от семейной круговерти назад к "мосту палача" неизбежно приводит к месту, где началась одна из самых загадочных историй XIX века.
26 мая 1828 года на площади Уншлитт в Нюрнберге был замечен странный подросток лет 16, одетый в отрепья. Мальчик с трудом ходил, не понимал, где находится и мог невнятно пробормотать только "Не знаю" и "Хочу быть кавалеристом, как мой отец", причём повторял эти фразы чисто механически, явно не понимая их смысла. При нем
нашли носовой платок с меткой "К. Н.", несколько листков с написанными на них католическими молитвами и письмо, в котором говорилось, что мальчик - подкидыш, который стал в тягость его опекунам и был отправлен в город, чтобы стать военным, как его покойный отец. Каспар Хаузер, как звали найденыша, едва умел говорить, был невероятно грязен, не имел понятия о самых обычных вещах, боялся яркого света и отвергал любую пищу, кроме
хлеба и воды. По первому предположению мальчика сочли слабоумным, от которого таким образом попыталась избавиться некая бедная семья. Однако "нюрнбергский найденыш" проявил феноменальные способности, в считанные месяцы выучившись говорить, писать и неплохо рисовать. Каспар отличался невероятно цепкой памятью, мягким характером и беспрекословным послушанием старшим. Из расспросов постепенно выяснилось, что мальчика с раннего детства держали в темной конуре, в которой он не мог ни встать, ни лечь во весь рост. Он спал на соломе, а одежда всегда состояла лишь из рубашки и кожаных штанов. Хлеб и воду ему оставляли ежедневно во время естественного или искусственно вызванного наркотиком сна. Рядом с ним стоял таз, который также опорожняли, когда он спал. Из игрушек у Хаузера была только деревянная лошадка. Каждые четыре-пять дней его навещал
"черный человек", немного разговаривавший с ним. К концу заключения "черный человек" научил его писать свое имя и повторять фразу: "Я хочу стать кавалеристом". Видимо, этот же таинственный человек и доставил мальчика в
Нюрнберг.
Личность Каспара Хаузера возбудила острое любопытство горожан: на слуху была история Виктора, "дикого ребенка" из французского Аверона. Городской совет решил поручить Каспара заботам местного учителя Георга Фридриха Даумера. В доме Даумера Каспар прожил год. В течение всего времени Даумер вел дневник, в котором тщательно отмечал события из жизни своего подопечного и его успехи в овладении науками и приспособлении к человеческому обществу. Умственное развитие Каспара прогрессировало со скоростью, удивлявшей даже его учителя. Каспар отличался остротой всех чувств и детской непосредственностью, хотя довольно быстро приобрел приемлемые манеры. Но однажды Каспар был найден раненным в голову, по-видимому, острым орудием; по его словам, ему нанес рану "черный человек". Преступника, несмотря на все поиски, не нашли. Происшествие это наделало много шума. Король Баварии Людвиг распорядился, чтобы Каспар отныне постоянно находился под охраной.
Тогда же возникла версия, что Каспар Хаузер - сын великого герцога Баденского Карла и его жены Стефании де Богарне, который был объявлен умершим 16 октября 1812 года. На самом же деле прямой наследник баденского трона был якобы подменен ребенком, о смерти которого и сообщили через некоторое время. Настоящего наследника надолго заточили в укромном месте, спасая от придворных интриг, следствием которых и стало таинственное нападение в Нюрнберге.
В конце 1831 года Каспара в целях безопасности перевели в соседний городок Ансбах, где его поместили в пансион под опеку учителя по фамилии Мейер. С Мейером, подозревавшим Каспара Хаузера в ловкой лжи и притворстве, отношения не сложились. В Ансбахе Каспара, к тому времени взрослого молодого человека, устроили на службу в канцелярию апелляционного суда.
О нем начали уже забывать, когда его внезапная смерть снова обратила на него всеобщее внимание. 14 декабря 1833 года какой-то неизвестный пригласил Каспара Хаузера на свидание в городской парк с обещанием открыть ему его происхождение и нанес ему там ударом ножа рану, от которой Хаузер умер через 3 дня. Таинственного убийцу разыскать не удалось. Вскрытие выявило некоторые патологии организма "нюрнбергского найденыша", которые вкупе с особенностями поведения Каспара Хаузера вроде бы подтверждают его рассказ о годах, проведенных в заключении в тесной каморке. Однако последущее необычайно быстрое интеллектуальное развитие резко отличает "случай Хаузера" от историй других детей, выросших в изоляции от человеческого общества. Результаты генетических экспертиз оказались спорными. Сорок девять томов дела Каспара Хаузера, хранившихся в Главном государственном архиве Мюнхена, сгорели при пожаре во время второй мировой войны. Кем был Каспар Хаузер - жертвой борьбы за трон или заигравшимся авантюристом, каковы истинные обстоятельства его смерти - до сих пор неизвестно. На камне, отмечающем место убийства, высечены слова: "Здесь неизвестно кто был убит неизвестно кем".
В Ансбахе таинственной истории Каспара Хаузера отведен целый этаж городского музея. Там выставлены документы и личные вещи, локон волос Каспара Хаузера, портреты лиц, так или иначе сыгравших роль в его судьбе, литература художественная и документальная.
У нас отчего-то загадка "Железной маски из Нюрнберга" известна мало. Хотя выходил роман Якоба Вассермана "Каспар Хаузер, или Леность сердца" и даже мелькнул как-то по телевидению фильм одержимого баварца Вернера Херцога "Каждый сам за себя, а бог против всех", завораживающий и бесконечно печальный. На главную роль Херцог взял такого же отверженного, каким был Каспар Хаузер - жизнь Бруно Шварца, сына проститутки, с младенчества проходила между тюрьмами, психиатрическими лечебницами и улицей. Играть запредельное одиночество ему не пришлось. И фильм, и книга - о трагедии "естественного человека" в мире, живущем по холодным законам разума и целесообразности.
Чуть в стороне от старой ратуши Ансбаха находится выразительный памятник: две фигуры одного человека - Каспар Хаузер, каким он пришел в этот мир и каким он его покинул.
Лишь кроткой синью глаз богат, С рожденья сирота бездомный Пришёл я к людям в мир огромный - Нашли, что малый простоват. Когда мне шёл двадцатый год, В крови почуяв пламень страстный, Я понял: женщины прекрасны! Но я для женщин был урод... Я был рождён не в добрый час, А жить, как все, - лишён я дара. Молитесь, люди, за Каспара, Он так несчастен среди вас.
