![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
tomtarМоя бабушка жила в том, что мне казалось деревней, а на самом деле уже сто лет как считалось городом: некогда популярное дачное место для небогатой публики, с роскошным николаевским вокзалом, двухэтажными особнячками по главной улице и деревянными избушками с огородами окрест. Бабушка жила в избе. В длинной юбке с фартуком и с белым платочком на голове, она выглядела классической деревенской старушкой из детских книжек. Ко мне она была неизменно добра до самоотречения, но вообще-то характер у нее был жесткий, порой до черствости. Виной ли тому была беспощадная жизнь, крестьянский прагматизм или врожденная суровость - не знаю. Скорее, последнее. Скрытая злая жесткость в моем в целом аморфном характере наверняка от нее. Вторая моя бабушка, взяв как-то в руки твердые дощечки моих ладоней, с грустью заметила: "Жесткие... У злых ладони жесткие." Ладони у нас с ней были одной формы, только ее мягкие и теплые, а мои - нет.
У деревенской бабушки ладони были темные, с трудом разгибавшиеся от вечной работы. А сама она была сухонькая и молчаливая. Напряженно-сдержанная. С ближними соседями, вроде бы даже приходившимися нам родней, держалась с вежливой отстраненностью. В подругах у нее были жившие чуть дальше баба Лёля - кроткая и баба Лиза - стойкая.
Баба Лёля была очень ласковой и тихой. Даже двигалась осторожно и бесшумно. По-моему, из дома она выходила редко, только по необходимости. Дочь ее жила в большом городе, с переменным успехом устраивая личную жизнь. Ее собственные дочери в периоды успеха жили с бабушкой, помогая ей во всем - самой бабе Лёле дом и огород было уже не потянуть. Впрочем, дочь всегда помогала деньгами и дом выглядел относительно зажиточным и таким же уютным и застенчиво-светлым как его хозяйка. Когда девочки выросли и уехали, на помощь пришел Мишка. Мишка приходился бабе Лёле внучатым племянником и жил у нее, поскольку в собственном доме со скандальными и драчливыми родителями ему было не житье. Мишка тянул на себе все хозяйство, заодно присматривая за мелкотой со всех окрестных дворов. В свои 12-13 лет он был уже спокойным, уверенным в себе мужчиной, никогда не повышавшим голоса и без надрыва переделывавшим кучу ежедневных дел. С Мишкой родители без звука отпускали нас купаться к тихой старице, по-местному - "на Старуху". А бабе Лёле с Мишкой и его командой было повеселей. Она всегда зазывала нас к себе, чтобы покормить вкусненьким. Мне кажется, с детьми она чувствовала себя свободней, чем со взрослыми.
Баба Лиза была полной ее противоположностью. Баба Лиза была литовка. Вышла замуж за русского, но муж и сын у нее умерли, и баба Лиза доживала век одна. Маленькая, жилистая, кожа да кости, она не ходила - бегала. С коромыслом за водой, босиком до самого снега, в одной и той же ситцевой юбке непонятного оттенка. Была она невероятно бедна, мне это было ясно даже в три года, когда она привела нас с сестрой к себе в дом и угостила пряниками. Дом был голый - ни занавесок, ни клеенки на дощатом столе. Пряники оказались каменными - наверное, баба Лиза их прикупила давно, к празднику, и растягивала как могла. Мы не могли решиться их взять, было понятно, что у нее ничего нет, и эти копеечные пряники, которые мы и за лакомство-то никогда не считали, - единственная ее роскошь и баловство. И не могли отказаться, потому что она искренне нам радовалась. А еще было дико стыдно: баба Лиза застала нас, когда мы общипывали ее розы. У нее единственной из наших соседей сад был полон розовых кустов с мелкими цветочками цвета слоновой кости.
Третья бабушкина подруга была особенная: старая цыганка в пестром платке, из-под которого спускались длинные черные косы. А надо лбом выбивались седые кудряшки. Высокая - так мне казалось. Наверное, просто держалась очень прямо. Сухопарая. Старше моей бабушки. Заходила она нечасто и была, вопреки представлению о цыганах, молчалива. Приходила посидеть помолчать. Больше ни с кем из наших соседей она не зналась, а расспросить бабушку, откуда взялась их дружба, мне и в голову не пришло. Ну цыганка и цыганка. Они потом куда-то переехали, а в их доме поселилась другая цыганская семья, там всегда жили цыгане. Когда бабушка уже умерла, к нам как-то зашел цыганкин сын, не в мать разговорчиво-развязный, попросил отца продать ему тележные колеса, лежавшие у нас во дворе. Отец, махнув рукой, отдал так. Мы тогда редко приезжали. Отец после смерти бабушки долго не мог там бывать.
Бабушка умерла первой. Баба Лиза пришла сразу. Строго оглядев, спросила, все ли сделали как надо - годы были бесцерковные, обряды не поощрялись. Узнав, что да, успокоенно кивнула. За гробом шла всю дорогу до кладбища, не жалуясь на февральскую пургу и жидкую обувку. Баба Лёля тогда уже ходила совсем плохо, осталась дома. Она прожила еще несколько лет, всегда добрая, с тихим голосом. К ней можно было забегать, как к своим, без стука, крича еще от калитки "Баб Лёля!.." Несгибаемую бабу Лизу годы, казалось, не брали. Все так же ходила с коромыслом за водой, поднимала лопатой глинистые грядки, полоскала белье в проруби. Одна и без единой жалобы. Когда мы стали регулярно приезжать в бабушкин дом как на дачу, ненароком переманили к себе бабылизину кошку - она забрела к нам, отчаянно голодная. Худенькая зеленоглазая полосатка, мурлыкавшая на всю комнату. Умная, деликатная. Лучшая кошка в моей жизни. Зашедшая как-то к нам баба Лиза, увидев свою питомицу, не возмутилась, а порадовалась: "Хоть подкормится". До сих пор жалею, что мы не забрали кошку с собой. Она была нашим верным дачным спутником два или три лета. Но после одной из зим не пришла. А еще через пару зим отец привез с дачи грустную новость: бабу Лизу похоронили. И я даже не знаю где. Приехавшая откуда-то родня быстро продала дом.
А дача скоро превратилась просто в избу с огородом, куда мне незачем было ездить.
У деревенской бабушки ладони были темные, с трудом разгибавшиеся от вечной работы. А сама она была сухонькая и молчаливая. Напряженно-сдержанная. С ближними соседями, вроде бы даже приходившимися нам родней, держалась с вежливой отстраненностью. В подругах у нее были жившие чуть дальше баба Лёля - кроткая и баба Лиза - стойкая.
Баба Лёля была очень ласковой и тихой. Даже двигалась осторожно и бесшумно. По-моему, из дома она выходила редко, только по необходимости. Дочь ее жила в большом городе, с переменным успехом устраивая личную жизнь. Ее собственные дочери в периоды успеха жили с бабушкой, помогая ей во всем - самой бабе Лёле дом и огород было уже не потянуть. Впрочем, дочь всегда помогала деньгами и дом выглядел относительно зажиточным и таким же уютным и застенчиво-светлым как его хозяйка. Когда девочки выросли и уехали, на помощь пришел Мишка. Мишка приходился бабе Лёле внучатым племянником и жил у нее, поскольку в собственном доме со скандальными и драчливыми родителями ему было не житье. Мишка тянул на себе все хозяйство, заодно присматривая за мелкотой со всех окрестных дворов. В свои 12-13 лет он был уже спокойным, уверенным в себе мужчиной, никогда не повышавшим голоса и без надрыва переделывавшим кучу ежедневных дел. С Мишкой родители без звука отпускали нас купаться к тихой старице, по-местному - "на Старуху". А бабе Лёле с Мишкой и его командой было повеселей. Она всегда зазывала нас к себе, чтобы покормить вкусненьким. Мне кажется, с детьми она чувствовала себя свободней, чем со взрослыми.
Баба Лиза была полной ее противоположностью. Баба Лиза была литовка. Вышла замуж за русского, но муж и сын у нее умерли, и баба Лиза доживала век одна. Маленькая, жилистая, кожа да кости, она не ходила - бегала. С коромыслом за водой, босиком до самого снега, в одной и той же ситцевой юбке непонятного оттенка. Была она невероятно бедна, мне это было ясно даже в три года, когда она привела нас с сестрой к себе в дом и угостила пряниками. Дом был голый - ни занавесок, ни клеенки на дощатом столе. Пряники оказались каменными - наверное, баба Лиза их прикупила давно, к празднику, и растягивала как могла. Мы не могли решиться их взять, было понятно, что у нее ничего нет, и эти копеечные пряники, которые мы и за лакомство-то никогда не считали, - единственная ее роскошь и баловство. И не могли отказаться, потому что она искренне нам радовалась. А еще было дико стыдно: баба Лиза застала нас, когда мы общипывали ее розы. У нее единственной из наших соседей сад был полон розовых кустов с мелкими цветочками цвета слоновой кости.
Третья бабушкина подруга была особенная: старая цыганка в пестром платке, из-под которого спускались длинные черные косы. А надо лбом выбивались седые кудряшки. Высокая - так мне казалось. Наверное, просто держалась очень прямо. Сухопарая. Старше моей бабушки. Заходила она нечасто и была, вопреки представлению о цыганах, молчалива. Приходила посидеть помолчать. Больше ни с кем из наших соседей она не зналась, а расспросить бабушку, откуда взялась их дружба, мне и в голову не пришло. Ну цыганка и цыганка. Они потом куда-то переехали, а в их доме поселилась другая цыганская семья, там всегда жили цыгане. Когда бабушка уже умерла, к нам как-то зашел цыганкин сын, не в мать разговорчиво-развязный, попросил отца продать ему тележные колеса, лежавшие у нас во дворе. Отец, махнув рукой, отдал так. Мы тогда редко приезжали. Отец после смерти бабушки долго не мог там бывать.
Бабушка умерла первой. Баба Лиза пришла сразу. Строго оглядев, спросила, все ли сделали как надо - годы были бесцерковные, обряды не поощрялись. Узнав, что да, успокоенно кивнула. За гробом шла всю дорогу до кладбища, не жалуясь на февральскую пургу и жидкую обувку. Баба Лёля тогда уже ходила совсем плохо, осталась дома. Она прожила еще несколько лет, всегда добрая, с тихим голосом. К ней можно было забегать, как к своим, без стука, крича еще от калитки "Баб Лёля!.." Несгибаемую бабу Лизу годы, казалось, не брали. Все так же ходила с коромыслом за водой, поднимала лопатой глинистые грядки, полоскала белье в проруби. Одна и без единой жалобы. Когда мы стали регулярно приезжать в бабушкин дом как на дачу, ненароком переманили к себе бабылизину кошку - она забрела к нам, отчаянно голодная. Худенькая зеленоглазая полосатка, мурлыкавшая на всю комнату. Умная, деликатная. Лучшая кошка в моей жизни. Зашедшая как-то к нам баба Лиза, увидев свою питомицу, не возмутилась, а порадовалась: "Хоть подкормится". До сих пор жалею, что мы не забрали кошку с собой. Она была нашим верным дачным спутником два или три лета. Но после одной из зим не пришла. А еще через пару зим отец привез с дачи грустную новость: бабу Лизу похоронили. И я даже не знаю где. Приехавшая откуда-то родня быстро продала дом.
А дача скоро превратилась просто в избу с огородом, куда мне незачем было ездить.
