История с географией

[tomtar]

Я редко сетую на книжную иллюстрацию - отдаю приоритет тексту, хотя порой желание содрать ко всем чертям обложку, каюсь, возникает.
Но иногда здоровья все-таки не хватает. И дело-то, право же, пустячное: была у меня старая и даже не особо любимая французская книжка "Лошадь без головы" о симпатичной компании ребятишек с бедной окраины. А тут издали продолжение, "Пианино на лямке". Те же герои, но на год постарше. Забавы иные, но время и место действия прежние - Франция середины 50-х, рабочее предместье.


Вот такими они были тогда, в иллюстрациях 1957 года:





Взгляд моего современника разит как удар под дых:





Эта угрюмая гопота и есть лихие наездники с улицы Маленьких Бедняков? Габи, Фернан, Марион, Татав?..

"...рослый Габи Жуа, краснолицый, смуглый, в помятой шапке, нахлобученной на вьющиеся волосы; Зидор Лош, худенький, весь посиневший от холода, утопавший в большой, не по росту, фуфайке, доходившей ему до колен; Фернан Дуэн, беленький, щупленький, в синем натянутом на самые уши берете; толстяк Татав Лювриэ в куртке из порыжелого сукна с многочисленными заплатами разнообразных цветов; Жуан Гомец в коротком пальтишке с выцветшим бархатным воротником и в шлеме с помпоном на своей черной цыганской головенке; Марион Фабер с белокурыми волосами под черным беретом, придававшим ее лицу суровую бледность, и очень прямо державшаяся в своей длинной мужской куртке; Берта Гедеон, стройная и хорошенькая, в уродливом самодельном красном свитере; Мели Бабен в большом черном платке и берете, из-под которого светилась ее вечная улыбка и выбивалась золотая челка; Крикэ Лярикэ, совсем маленький, дрожащий от холода, в теплом жилете, подбитом кроличьим мехом, и наконец, самый младший из всей компании — Бонбон Лювриэ, носивший под синим халатиком целую кучу фуфаек и свитеров."

Нет-нет, сами по себе эти иллюстрации отнюдь не худшее из того, что встречается сейчас на страницах книг. И даже не болезненный контраст со старыми картинками удручает меня. Тошно становится от сознательного и последовательного отказа от того, что отражает определенную культурно-историческую среду. Атмосферу, если хотите.

В книжке были бедные французские дети. Бедные. Французские. Жившие тогда и там.
Там и тогда малыши носили халатики, а дети постарше - отцовские куртки. На ногах у мальчиков были грубые кованые башмаки, а не кроссовки и даже не кеды. На голове мог красоваться старомодный картуз, доставшийся по наследству. Так раньше и рисовали - с полным осознанием того, что изображается чужая далекая жизнь (или напротив, близкая и привычная), с присущими ей чертами, с историей и географией. Вот такая, например,



или такая,



или вот эта




Помнится, в одной повести Крапивина учительница немецкого пыталась растолковать юным пионерам, почему бойкая театральная постановка не вызывает у нее восторга:
" Адель Францевна устремила на Митьку свое пенсне.
- Ты говоришь о мальчике, исполнявшем роль Бруннера? Ну что же, он достаточно мил... Но это просто мальчик, а не актер. Он ведет себя так, словно все это происходит у нас в городе, а не в Германии. А там иной уклад жизни, иные обычаи и мальчики тоже другие."

Я помню этот иной уклад, иные обычаи и других мальчиков из книг моего детства. Мне не нужно было листать иллюстрированные энциклопедии о странах и народах. Все было тут, в рисунках художников старой школы, консервативных и конкретных. Они, эти рисунки, явственно доносили до сознания, что Габи и его команда и Тимур сотоварищи не слишком напоминают пацанов из соседнего подъезда. А это, дорогие мои, многое объясняет. Включая безголовую лошадь...
Сейчас иллюстраторы мало считаются с достоверностью образа и еще меньше - с текстом. Они существа гордые и самодостаточные. Только вот книгу мне брать в руки совсем не хочется. А жаль - повесть-то хорошая, лучше первой. Глубже, сердечнее, тоньше.

"Марион в жизни своей никогда не лгала. А тут солгала, в первый и единственный раз — но это была правильная ложь.
— Месье Боллаэр вернулся, — решительно объявила она. — Он поселился с женой и ребёнком в одной из вилл Нового Квартала. Только не говорите месье Тео, что я вам про это рассказала. Мы кое-что устроили сами, без взрослых…
— Что? — слепой напряжённо замер.
— Нас было десять, — продолжала Марион. — А теперь будет одиннадцать. Вы не можете видеть меня и точно так же не увидите одиннадцатого. Но вы будете слышать, как он играет, смеётся, поёт около вас вместе со всеми нами. Вы его только не окликайте, ничего ему не говорите — он может испугаться, если вы заговорите с ним о прошлом. Но он будет здесь, среди нас, всегда, каждый день.
Фернан ждал в сторонке и молчал, чуть заметно улыбаясь, готовый, когда понадобится, сыграть новую роль, которую только что придумала для него Марион.
— Разве это так уж мало? — спросила Марион, чтобы покончить с этим.
— Нет, — прошептал слепой. — Я большего и не прошу…