tomtar: (Default)
"Жанровые", если так можно выразиться, ужастики обычно строятся на традиционном мотиве: нарушение необременительного запрета с фатальными для отважного идиота последствиями или внезапное появление инфернального зла, беспричинно жестокого и безжалостного. Нехитрый прием сродни нарочитому уханью шутника за спиной задумавшейся жертвы. Не оригинально, но успешно эксплуатируется столетиями. Хотя каждый ребенок твердо знает, что настоящие ужасы таятся в плохо освещенных углах обжитого и привычного дома, прикидываясь для взрослых скептиков обычными предметами и оборачиваясь смертельно опасной тварью, когда ты один. Зрелому солидному человеку неловко признать существование потаенных сторон домашнего уюта, но кто из нас не знаком с боязливым холодком у порога темной комнаты, тянущимся, несомненно, из детства? Косвенным образом это, однако, прорывалось в книжках, которые взрослые дяди и тети создавали для неискушенных человеческих детенышей.

" - Знаете, почему люди по ночам спят? - спросил Журиг.
 - Почему?
 - От страха! Ночью все гораздо страшнее."
(П.Калмыков "Очень правдивая сказка")

Read more... )
tomtar: (milles)
"Передача, в которой пародировали гениальную песню из "Шербурских зонтиков", называется "С добрым утром". Но это ничего, ничего, Сапожников разносторонний. Он был рад послушать эту песню даже в пародии. С Сапожниковым так было всю жизнь. Шекспира он впервые узнал от пародиста в концерте, и Евангелие тоже, "Веселое евангелие" называлось. И все самое великое ему приходилось выковыривать, как изюмину из сухаря."
(М.Анчаров "Самшитовый лес")

Эх, сколько "изюма" было наковырено во времена оны. Редко россыпью, почти всегда поштучно.

Read more... )

tomtar: (Default)
У моего отца была привычка, занимаясь чем-то, бубнить под нос стихи, ловко сплетая обрывки разных виршей в единое целое. Память у него была превосходная, а вкус своеобразный, предпочтение отдавалось творениям малоизвестным, нередко - пародийного толка.

В бою схватились двое, чужой солдат и наш.
Чужой схватил винтовку, а наш - противогаз.


У меня и сомнений не возникало, что одно из излюбленных отцовских произведений, обычно напеваемое на самодельный мотивчик, не более чем шутка.

Под яблонькой, под вишнею
Всю ночь горят огни,-
Бывало, выпьешь лишнее,
А только ни-ни-ни.

Под яблонькой кудрявою
Прощались мы с тобой,-
С японскою державою
Предполагался бой.

С тех пор семь лет я плаваю,
На шапке "Громобой",-
А вы остались павою,
И хвост у вас трубой...

Гармонные вздохи )
tomtar: (Default)
Городок с несерьезным названием Мышкин имени своему вполне соответствует: тихий, маленький, провинциальный, с деревянными домиками, население - 6 тысяч. В перестройку едва совсем не исчез, спасла газовая станция да вековая купеческая хватка. Из ничего, на пустом месте создали туристический центр с музеями, музейчиками, выставками, мастерскими, лавочками...
А еще мышкинцы сделали один из лучших в стране военных мемориалов. Не о подвиге и славе - о любви и памяти.

Дорогая моя семья,.. )

tomtar: (Default)

Оригинал взят у [profile] kruglov_s_g в c Рождеством Христовым!


История зайца Ульяна, рассказанная трем царям


Read more... )


Владимир Фоканов_Рождество
tomtar: (Default)
Совсем редко смотрю телевизор и, наверное, зря. Может быть, мне просто везет, но случайные включения неизменно радовали. Осенью произвольно нажатая кнопка высветила короткую документалку, скорее даже видеоблог в стиле "road movie" с ловким названием "Ехал грека". Фильм прошлогодний, уже шел, но мне в новинку. В нем молодой грек познает настоящую Россию, путешествуя по Золотому кольцу. Шесть серий: Кострома, Галич, Владимир, Суздаль, Ростов, Переславль. В кадре, на удивление, отнюдь не открыточные виды на достопримечательности, а скромная, живая и неподдельная русская провинция - колечко медное.

Read more... )

tomtar: (Default)
1932 Склонность к авантюрам в нашей семье - от бабушки. Бабушка была отчаянной. С самого детства. Тихая мещанская семья из уездного города У. лишь безнадежно вздыхала, узнав об очередной эскападе.
До шести лет бабуля как нанятая бегала в церковь отмаливаться за всю семью, истово предаваясь религиозным восторгам. Родные только посмеивались. Но тут случилась революция, и бабушка, обретя новую страсть, столь же истово отправила в огонь все домашние иконы, а было их немало, и все старого северного письма. Пра-пра была безутешна, а юная моя бабушка, едва отмывшись от сажи, отправилась записываться в пионеры.
Город У. аккурат в эту пору познакомился с авиацией: на прибрежный луг приземлилась "этажерка" - агитация на крыльях. Народ, понятное дело, сбежался поглазеть, стоял кружочком, на агитацию не велся. Провинция же, дикие люди: зимой с базара мороженых зайцев носят охапками, как дрова.
Бабушка моя, уже в те юные годы падкая на все новомодное, медлить не стала - тут же, протолкавшись вперед, упросила летчика покатать на самолете. После приземления сопливую самолетчицу нещадно рвало, но в свои семьдесят, вспоминая о первом полете, бабушка приходила в неистовый восторг, как в семь.
В семнадцать бабушку с позором выперли из комсомола - за любовь к танцулькам и нарядам. Комитет поставил вопрос ребром: или танцульки, или комсомол. Бывшая первая пионерка и активная комсомолка страдала, но от танцулек и шляпок не отреклась.
Скоро, правда, пришлось сменить шляпки на накомарник: закончив землеустроительный техникум, моя восемнадцатилетняя бабушка отправилась на практику в тайгу. Из тайги она порадовала домашних длинным письмом с отчетом о первопроходческих буднях. Последняя фраза повергла семью в ступор: "Мне стало скучно и я вышла замуж".
Молодую пару обвенчали в деревенской церкви: таежный народ строгий, баловства не допускал - если жениться, то до гробовой доски.
Вышло - до сорок третьего.
tomtar: (Default)
– Подожди, – сказал Виктор. – Что это я у тебя хотел спросить… Да! Как дела,Тэдди?
– Дождь, – коротко сказал Тэдди и налил ему очищенной.
(Бр. Стругацкие)

Read more... )

tomtar: (Fatty)
Мартовским котам посвящается


Те немногие мои родственники, что выжили в блокаду, эвакуировались до февраля сорок второго. Последними, уже в конце января уезжала дальняя родня - мать с дочерью, обе взрослые. Вывезли их куда-то в Кировскую область, где они прожили трудно и несытно, как и все вокруг, до 1944 года. После снятия блокады они, конечно, засобирались домой.
Как жил город, им объяснять было не надо. Знали они и про засилье крыс, бороться с которыми было некому. Поэтому кроме пары вещмешков они везли с собой котенка, совсем еще маленького, взятого у соседей.
Ехали долго, в медленном тогдашнем поезде, переполненном усталыми озабоченными людьми. Вскоре по всему составу распространился слух о котенке, и к двум пассажиркам с их питомцем началось настоящее паломничество: всем хотелось убедиться - да, везут!
Не мешки с едой или вещами, не деньги, не оружие, не ценности - котенка.
Значит, возвращается мир.


Петербургские сцены

Петербургские сцены и типы. Невский проспект в восемь часов утра.
Гравюра И. Матюшина по рисунку Н.С. Негодаева. Всемирная иллюстрация, 1875


tomtar: (Default)
Рассказ с таким названием когда-то читали нам на уроке. Он должен был тронуть и воспитать, но не тронул. Звучала в нем какая-то фальшивая нотка. "Мы, василеостровские девчонки!" Мы то, мы се...

В голосе настоящей, некнижной девочки с Васильевского не слышна глупая заносчивость. Ее рассказ сдержанный, без бравады и самолюбования. Не о себе - о мальчике в морском бушлате, твердо знающeм, кем он станет, и другом мальчике, тихом домашнем ребенке, не прощающем подлость. О деревянном нагане и девочках, не любивших играть в войну. У них был шумный большой двор и тихий переулок с неровной брусчаткой. Там и сейчас брусчатка, как и в недальнем Соловьевском переулке. Зимой сорок второго Соловьевский переулок был улицей-моргом, в него свозили трупы со всех окрестных улиц.

Они стоят плечом к плечу на старом снимке, эти мальчики и девочки с Васильевского острова. Не все успели тогда к старику-фотографу. Тогда, нежаркой ленинградской весной весной сорок первого.

1969-01_Страница_30.jpg


Read more... )
tomtar: (Default)
Мама моя детство провела в местах, печально известных наличием репрессивно-изоляционных учреждений, о чем она, впрочем, в ту пору счастливо не задумывалась. Школу мама заканчивала в Караганде. Рядом был Карлаг, в городе имелась слободка перемещенных лиц чеченской национальности, занятия в школах вела расконвоированная московско-питерская профессура, а в классах присутствовали дети ссыльнопоселенцев. С мамой училась девочка Эрна, рослая, жизнерадостная немка. Собственно, в этом и состояла ее вина - в немецкости. Жила она вместе с матерью, что называется - в честной бедности, и была невыездной. Поэтому послешкольное образование для нее ограничивалось карагандинским ассортиментом. Эрна хотела в медицинский институт, совсем недавно обогативший выбор местных учебных заведений.

Read more... )

tomtar: (Default)
Мой дед землю пахал. Брал плуг и пахал. В деревне. И родня у него была вся деревенская. Правда, в наших местах с земли не проживешь, благо еще - большой город рядом, дачники столичные наезжали опять же. Потому местные носом в землю не утыкались, знавали вещи позатейливей. Дедов шурин в пору юности и тут выделялся наособицу, был юношей амбициозным, интересовался техникой, гимнастикой тело граненое мучил, получив, по причине богатырских экстерьеров, ехидное прозвище "Деточка".

Read more... )
tomtar: (Default)
Этот рассказ был у нас в списке внеклассного чтения, "к дате". Хотя читали его все же в классе. Читали про томительное ожидание, про самый последний день и самую первую ночь - кто поет, кто пляшет, кто заново оплакивает похоронку, кто пакуется ехать домой, кто-то не знает, как жить дальше, а кто-то продолжает умирать...
Бессердечная школота раннепубертатного возраста отскучала дежурный урок, не вынеся из него ничего, кроме имени автора - Носов, но не тот, который про Незнайку. И то хлеб. Наверное, школьное программа и задумывалась на вырост, ради общего представления, чтобы хотя бы знали, что есть такое. Глядишь, с годами и аукнется.
На рассказ в пару страниц ушли не годы - десятилетия. Только тогда эти страницы прочитались, как прожились. Только тогда, когда самый старший дядя по возрасту годится в сыновья, да и дед уже давно и безнадежно моложе, и от простеньких строчек "Волховской застольной" перехватывает горло, потому что хоть бери их и вставляй подписями к семейному фотоальбому, где все молодые, живые...
Терпкое оно, вино сорок пятого года.

девятого мая )


tomtar: (Default)
Время от времени я думаю о людях, пишущих аннотации. Те, что вызывают острое желание немедленно убрать книгу подальше. Обычно меня мучает один и тот же вопрос: что это - глухота к художественному слову или тонкий слух к слову начальственному?
Книжка с невнятным названием торопится представить себя: "повесть о трудном военном детстве, о дружбе ребят со взрослым парнем-шофером, о приобщении к труду рабочего человека." Эта фраза заставила меня годами старательно обходить повесть вниманием. Нужно было сделать усилие, чтобы перешагнуть через нее и войти в ленинградский двор сорок пятого года. Пустой, как всегда.
Mus_cover.jpg "Колька Егоров умер зимой сорок третьего, а Вовка Шушарин - еще раньше, Сережка Кузнецов эвакуировался через Ладогу, и мы остались с Киркой вдвоем"

Кирке и Вальке неполных тринадцать, они соседи и ближе, чем братья. У них повадки бывалых саперов и готовность без рассуждений дать сдачи. Им не светит ни Нахимовское, ни Суворовское, и не очень ладятся дела в обычной школе. Их замотанным матерям не до них, а отцов не поднять из могилы. Они знают, как выглядят цынготные пятна и что такое "марокен". У них богатейшая библиотека, собранная из разбомбленных квартир, а в школе их обидно называют "барыгами", потому что они ходят на барахолку - купить там книги, чтобы часть из них продать и на эти деньги купить другие. Ну и чтобы сводить в кино вернувшуюся довоенную соседку. "Ребята, здорово плохо было, да?" - спросит она, тоже не с золотой ложки евшая в эвакуации. И, кажется, не удивится угрюмому молчанию. Им совсем неохота вспоминать, как было, и до одури хочется простой мальчишеской радости - велосипеда. Одного на двоих, и чтобы ветер в ушах, и бежит-бежит навстречу асфальтовая лета, а пешеходы остаются позади... Они действительно будут дружить с парнем-шофером и старичком букинистом, которые, конечно, многому их научат, но, главное, просто найдут время поговорить, серьезно и внимательно, как со взрослыми. Да они и есть взрослые, которых по какой-то нелепой привычке продолжают считать детьми.

"- Пусти! - Я дернул плечом. Но Кирка не убрал руку.
- Пошли, пока живы, Валя, - сказал он тихо.
А я разозлился.
- Лежи себе в канаве, и будешь жив...
Кирка взглянул на меня хмуро и сказал еще тише:
- Думаешь, я вернусь без тебя домой?
- А куда ты денешься?
- Денусь... минных полей хватает, - ответил Кирка, отвернувшись, и двинулся к дороге.
И я встал и пошел за ним."


Read more... )
tomtar: (Default)
Рождественские рассказы при всей их утешительной трогательности часто полны скрытой грусти. Их пишут, вглядываясь в воспоминания о счастье, а на языке горчат слова "быстротечность", "необратимость"...
"Воспоминания об одном рождестве" Трумена Капоте начинаются не в рождество и не в сочельник, а в "раннее утро в конце ноября". Или в любое другое утро любого дня, который провели вместе Дружок и Подружка.
"Мне семь лет, а ей самой уже за шестьдесят. Мы с нею в родстве, но очень дальнем, и живем вместе давным-давно — с тех пор, как я себя помню. В доме живут и другие люди, тоже наши родственники, и хотя они распоряжаются нами и частенько заставляют нас плакать, мы, в общем, не очень-то их замечаем. А с нею мы — задушевные друзья".

Они оба так неразумно чистосердечны, так раздражающе серьезны в своих наивных затеях, так старательны в маленьких ритуалах. Они свободны от гордости и самолюбия, непрактичны, бескорыстны и уязвимы. Они целый год по грошу копят деньги - серьезная и строгая родня не склонна попустительствовать нелепым фантазиям. Деньги нужны для рождественских пирогов, которые отправятся к далеким друзьям, пусть даже те и не догадываются, что они - друзья. Из этих пирогов и ветхой детской коляски, и самодельных елочных игрушек, и змеев, рвущихся с бечевок в декабрьское небо, - из всех эти глупых милых мелочей получается волшебство. Блаженство. Самое дорогое, то, что труднее всего раздобыть: не виски для праздничного пирога, не роскошные японские игрушки у Вулворта, не велосипед, а ощущение счастья, которое дает мальчику его задушевная Подружка. Каждый день, что они проживут вместе.

Read more... )


kites
tomtar: (Default)
Обложка обещала приключения. Аннотация обещала тайну. Этого мне хватило, чтобы взяться за книгу.
В десять лет увлекают лихие сюжетные перипетии, а не тонкость чувств и богатство речи. И бог с ним, что персонажи весьма схематичны: полюбить их - его - все равно можно, потому что главный герой сам умеет любить. "Великое плавание" Зинаиды Шишовой рассказывало о путешествии Христофора Колумба. История, суть которой давно уже превратилась в фразеологизм, ставший синонимом банальности, была показана глазами обычного подростка. Искренний и отзывчивый, хотя и не самый проницательный на свете мальчишка радостно отправлялся в заморскую авантюру. Он видел все, хоть не все понимал сразу. Он разрывaлся между привязанностью к великолепному и слабому в своей одержимости мессиру адмиралу и к названному брату, до ума, отваги и благородства которого так отчаянно хотелось дотянуться. Переживать приходилось не за исход путешествия - он известен наперед, хотя сам путь долог и страшен, - а за испытания сердца. Потому что это повесть о верности, о людях - не героях и первопроходцах - просто о людях, которые ошибаются и платят за свои ошибки, которые дорожат дружбой и беззаветно преданны тем, кого любят. Конечно, паруса и каравеллы, а равно бури, непролазное Саргассово море, цинга и проказа, простодушные дикари и алчные завоеватели в ней тоже наличествуют на радость ценителям историй о плавающих и путешествующих. Так что книга была прочитана не раз и не два. И, естественно, хотелось узнать про то, что было потом.

С героем "Великого плавания", Франческо Руппи мы расстаемся на пороге юности. Добрейший синьор Томазо отправляет Франческо во Францию, дабы он стал всесторонне сведущим человеком и смог занять место, соответствующее его дарованиям. Предисловие подкрепляло надежды: "Это - первая книга о Колумбе. Историю его третьего и четвертого путешествий, его безвестной кончины,<...> а также дальнейшую биографию Франческо Руппи и Орниччо вы узнаете из повести "Путешествие в страну Офир". Продолжение попало мне в руки только через несколько лет. По сравнению с первой книгой, "Офир" был прискорбно худощав и с первых страниц привел в недоумение: Франческо Руппи, сорока лет, умирал на пустынном берегу Майорки. Дальнейшие главы рассказывали о счастливой случайности, спасшей его жизнь, и разных прочих происшествиях, но ни словом не касались третьего и четвертого путешествий Колумба и судьбы оставшегося в Америке Орниччо.

Неполные книжные циклы имеют над читательской душой страшную силу, заставляя пристально выискивать в том, что есть, намеки и подсказки на то, чего не достает.

Read more... )

Великое плавание          ?          Страна Офир
tomtar: (Default)
9 мая тихо и незаметно, заслоненное иными событиями, прошло грустное известие - умерла английская писательница Мэри Стюарт. Ей было 97, последние пятнадцать лет она ничего не писала, и меня не надо убеждать, что никто не вечен, но как же жаль осознавать, что последняя страница перевернута.

the Storyteller )

" - И никакого дракона? - услышал я от Бедуира.
- Никакого дракона."



tomtar: (Default)
По странному своему свойству, я всего живее отзываюсь на частное, а не целое. Не здание, но деталь; не картина, но фрагмент; не сюжет, но эпизод, часто случайный, вроде стихотворения, написанного много веков назад на полях латинской рукописи ирландским монахом-переписчиком, отрешившимся на мгновение от трудов праведных.

Пангур Баан, котик мой,
мы охотники с тобой.
Ловим мы в тиши ночей:
я - слова, а ты - мышей.

Read more... )

tomtar: (Default)
Наши соседи по коммуналке очень любили готовить. Кулинарии они отдавались истово и с размахом: когда ни зайдешь в кухню, плита была заставлена кастрюлями и сковородками, в которых что-то булькало, шипело, потрескивало и источало сложную композицию запахов. Запахи вкрадчиво просачивались сквозь плотно закрытую дверь в нашу комнату - она была ближайшей к кухне. Впрочем, не помню, чтобы кто-то обращал на это внимание. До моей болезни.
Read more... )
tomtar: (Default)
Книги Николая Внукова всегда подкупали меня своей будничной правдивостью. Хотя вначале были не книги: когда-то Ленинградское телевидение сделало несколько постановок по его рассказам - хорошие и ненавязчиво воспитательные истории о мальчишках-школьниках. А книга нашлась потом, в детской библиотеке. Затрепанный сборник с теми самыми историями. Оказалось, они называются "Самый лучший способ" и "Факс". Еще там были повести "Фотография Архимеда" и "Энтомоптер" с непривычно заурядными, неприкрашенными обстоятельствами жизни. То есть непривычными они казались на общем благодушно-бравурном фоне пионерских книжек, а для самого Внукова они характерны. Позднее появилась сдержанная и немногословная робинзонада "Один" и печальная повесть о Билли Портере, писавшем веселые рассказы под псевдонимом О.Генри. В одном томике с повестью об О.Генри была еще одна, с не совсем детским названием "Наша восемнадцатая осень".

Read more... )
tomtar: (Default)
Простое и честное детское счастье некогда стоило дешево. Каких-нибудь там 10 копеек и вот он - раскидай Куда-хочешь-туда-кидай.

раскидай


Read more... )

tomtar: (Default)
Я редко сетую на книжную иллюстрацию - отдаю приоритет тексту, хотя порой желание содрать ко всем чертям обложку, каюсь, возникает.
Но иногда здоровья все-таки не хватает. И дело-то, право же, пустячное: была у меня старая и даже не особо любимая французская книжка "Лошадь без головы" о симпатичной компании ребятишек с бедной окраины. А тут издали продолжение, "Пианино на лямке". Те же герои, но на год постарше. Забавы иные, но время и место действия прежние - Франция середины 50-х, рабочее предместье.

Read more... )
tomtar: (Default)
После поста о "100 любимых героях" детских книг мне захотелось добавить ложку дегтя подумалось, что не все так однозначно. Есть ведь и отрицательный опыт чтения книг, традиционно, всегда и везде, относимых к "любимым детским".

К этому меня подтолкнул очень интересный пост и один любопытный список.

Я во многом соглашусь с его автором: схожие эмоции у меня вызывали русские народные сказки, "Робинзон Крузо" и "Остров сокровищ". Мне тоже были и остаются невыносимо скучны Фенимор Купер, Вальтер Скотт, Дюма (тоже - за исключением "Графа Монте Кристо"), многие романы Жюля Верна, гашековский "Швейк".
Мне был очень несимпатичен Буратино, вообще книга оставила какой-то неприятный осадок, прочитанный же вскоре после нее "Пиноккио" был воспринят с облегчением и восторгом (вот очень интересное сравнение этих двух книг).
А считающиеся детской классикой "Незнайка", "Карлсон", "Пеппи", "Мери Поппинс", "Ветер в ивах", "Винни Пух", "Алиса", "Маленький принц", "Питер Пен" в детстве не нравились категорически (между тем другие книги Носова и Линдгрен доставили мне огромное удовольствие). Если учесть, сколько усилий было затрачено на то, чтобы раздобыть тогда эти книжки, разочарование было горчайшим. Перечитанные уже во взрослом возрасте, они оставили двойственное впечатление: умом я осознаю, за что их нахваливают, но любовью к ним проникнуться не удалось. "Незнайка", честно говоря, мне кажется довольно слабой книгой, хоть и понимаю, чем она может (должна?) привлечь ребенка. "Мери Поппинс" и "Ветер в ивах", за исключением отдельных эпизодов, - скучные и холодные книги. А вот "Алиса" и "Винни Пух" вызвали тихий лингвистический восторг и твердую убежденность, что это ну никак не детское чтение. Но, несмотря на все мое восхищение изяществом слога и тонкой иронией, сердце они, по большому счету, не тронули. Как и "Маленький принц".
Зато "Голубая чашка" Гайдара, упорно выдаваемая за детскую книжку и казавшаяся мне в 7-8 лет занудной и раздражающе бессмысленной историей, совершенно очаровала меня 20 лет спустя, как ВЗРОСЛЫЙ, очень тонкий и лиричный рассказ, абсолютный шедевр.
Это все, конечно, сугубо личные оценки. Вкусовщина. Но, думаю, у каждого из нас есть подобный "черный список" вроде бы общепризнанной, вечнозеленой и всенародно любимой классики.
tomtar: (merle)
"Каждый хороший человек немного в душе сантехник" - мудрая мысль, усвоенная мной в нежном возрасте благодаря хорошей и немного печальной повести Георгия Садовникова "Спаситель океана, или Повесть о странствующем слесаре". Вообще-то, "Продавец приключений" мне нравился больше, но у "Спасителя океана" был тревожно-взрослый финал, который помнился даже тогда, когда вся прочая веселая чепуха стерлась из памяти.

Read more... )

tomtar: (Default)

"– Извини, – сказала старуха. – Все начнется с дверей.
– С дверей?
Она кивнула. Капли западали гуще, застучали по крышам и по асфальту на мостовой.
– На твоем месте я бы остерегалась дверей."

                         (Нил Гейман "Задверье")


С самых первых своих читательских дней наталкиваешься на НЕЕ. Дверь ОТСЮДА. Куда - это уже другой вопрос. Вот "Золотой ключик, или Приключения Буратино" весь, например, держится на сакраментальном вопросе: "Где находится дверь?". Заметьте, в заглавии на первом месте "ключик" и лишь потом "приключения". Искомая дверь, по всем признакам, должна таить за собой нечто необыкновенное, умопомрачительное, архиважное, и пусть никто не уйдет обиженным.
Read more... )

tomtar: (Default)
Почитать околокнижные толковища, так едва ли не у всех догаррипоттеровских читателей Самые Главные Книги Детства - крапивинские. У меня - нет. Дух противоречия, заметила бы моя бабушка. Среда обитания, возражу я.

С книгами в моем детстве было не то что бы скудно, нет, но - камерно. Читать приходилось преимущественно что бог послал. Точнее, местные издательства и периодика. Надо признать, они старались. Читать было что. Заезжие книги были малочисленны и картины в целом не меняли. Так и получилось, что детство мое прошло на совсем других историях. До желтой кирпичной дороги были острова. Тоже кирпичные. И прочие рассказы о веселых людях и хорошей погоде. Приглушенные, сдержанные, на полутонах. С обыденными ситуациями и строгой графикой иллюстраций. Радий Погодин, Николай Внуков, Николай Федоров, Константин Курбатов, Илья Дворкин, Вадим Шефнер... Неброские истории о каких-то очень взрослых вещах и без того деланно-товарищеского тона, каким нередко разговаривают с детьми. Без спецэффектов. Причем понятно это стало только спустя годы, а тогда все казалось самым обычным и естественным. Шефнер, правда, писал не для детей. Он писал для умных: про дураков, которые на самом деле - святая простота. С ударением на слове "святая". Так честно и написано было на обложке - "Сказки для умных".

Нет, Крапивин, конечно, тоже был. Просто появился позже, когда мы стали выписывать "Пионер" и "Уральский следопыт". Книжных изданий было негусто даже в библиотеке. Зато там хранились старенькие, мало кому уже помнящиеся сборники ранних крапивинских рассказов и повестей, подкупающе безыскусных: "Брат, которому семь", "Путешественники не плачут", "Тень каравеллы"... Журнальные публикации наотмаш били романтикой. Ну, весь "Великий кристалл" начинался в журналах! Сплошной восторг и ночные бдения. На какое-то время Крапивин заслонил все. Пока вдруг снова не попался Погодин с повестью о Сеньке и том, что у него было. Без внятного сюжета и героических поз, с разговорами о чем-то вроде бы необязательном и даже стороннем. Какие-то розовые подштанники, какие-то курицы. О войне, кстати, повесть. Романтическую приподнятость как наждаком ободрало. И долго еще саднило от прочитанного, хотя до этой книги нужно было еще ой как дорасти.

Книги Крапивина были любимыми и, наверное, нужными, во всяком случае - своевременными. Но так и остались для меня в тех днях бесконечного лета по колено в траве. Навеки двенадцатилетние. Книги Внукова, Шефнера, Погодина росли вместе со мной, всегда чуточку опережая. Приходилось подтягиваться. Понимание приходило с годами, когда воспоминания о прочитанном догоняла, наконец, способность к осмыслению. В несколько итераций. Простые такие книжки, негромкие. Югэн, как говорят японцы, - красота сокровенного...


tomtar: (Lucca)
Аннотация убористым шрифтом возвещала: "автор утверждает прекрасную мысль о непреходящем счастье труда". Этот образец монументальной казёнщины показал мне, восторженно хихикая, кто-то из одноклассников. Речь, кстати, шла о "Территории" Куваева. Но я не о хорошем писателе Куваеве и поисках золота. Я - о счастье, которое в труде.

Было время, когда в это верили всерьёз, без ухмылки. Шестидесятые - время в полушаге от мечты. Мечта виделась выпукло и ярко и очень убедительно фиксировалась на бумаге, хотя все еще называлась фантастикой. Книжки моего детства знали про счастье всё. Только руку протяни, и вот он - Светлый, Чистый, Интересный мир. Мир прекрасных, добрых людей. Мир, в котором все идут на работу, как на праздник, и работают взахлеб, чем бы они не занимались. Весело и вдохновенно.

Read more... )
tomtar: (duda)
В моем детстве книги были призваны сеять разумное, доброе, вечное. Заодно заполняя мозги сведениями нужными и не очень. Была даже такая особая категория книг - художественно-познавательные: вроде бы сюжет вполне какой-нибудь приключенческий, но текст густо нашпигован самой неожиданной информацией. Информация эта врезалась в память навсегда и нередко оказывалась востребованной во взрослой жизни. Я не говорю о фонтанирующих энциклопедической эрудицией героях Жюля Верна. Куда больше тихой радости доставили мне отдельные поучительные вкрапления из совсем других книг.

Read more... )
tomtar: (Default)
...Вот из плесени кисель,
Чай не пробовал досель?
Дак испей, и враз забудешь
Про мирскую карусель!
Л.Филатов "Про Федота-стрельца, удалого молодца"


– Я был бы рад попробовать, – задумчиво сказал робот. – С тех пор как я увидел действие ферментированного мамонтового молока, мне захотелось и самому – попробовать.
Г.Каттнер "Механическое эго"

И тогда из погреба возникнет, точно  богиня лета, бабушка, пряча что-то под вязаной шалью; она принесет это  "что-то" в комнату каждого  болящего  и разольет - душистое, прозрачное - в  прозрачные  стаканы, и стаканы эти осушат одним глотком. Лекарство иных времен, бальзам из солнечных лучей и праздного августовского полудня,  едва слышный стук колес  тележки  с  мороженым,  что катится  по мощеным  улицам, шорох серебристого  фейерверка, что рассыпается высоко в небе, и шелест срезанной травы, фонтаном бьющей из-под косилки, что движется  по  лугам,  по  муравьиному  царству, -  все это,  все  -  в одном стакане!
Р.Бредбери "Вино из одуванчиков"

Мистер О’Тул в бешенстве запрыгал на месте.
- А жучки?! - неистовствовал он.- А что будет с жучками? Вы не допустите их в эль, я знаю, пока он будет бродить. Уж эти мне гнусные правила санитарии и гигиены! А чтобы октябрьский эль удался на славу, в него должны падать жучки и всякая другая пакость, не то душистости в нем той не будет!
- Мы набросаем в него жучков,-пообещал Оп.- Наберем целое ведро и высыпем в чан.
О'Тул захлебывался от ярости. Его лицо побагровело.
- Невежество! - визжал он. - Жуков ведрами в него не сыплют. Жуки сами падают в него с дивной избирательностью ...
К.Саймак "Заповедник гоблинов"

– И, пожалуйста, поскорее, – холодно приказал Мартин в микрофон. – Он мне нужен немедленно, вы поняли? Да, коктейль «Елена Глинская». Может быть, он вам не известен? В таком случае слушайте внимательно: возьмите самый большой бокал, а впрочем, лучше даже пуншевую чашу… Наполните ее до половины охлажденным пивом. Поняли? Добавьте три мерки мятного ликера… и шесть мерок меда, – безмятежно продолжал Мартин. – Размешайте, но не взбивайте. «Елену Глинскую» ни в коем случае взбивать нельзя. Хорошенько охладите…
Мартин обдумал составные части новоявленного коктейля с большим тщанием. Тошнотворное пойло соединяло максимум элементов сырости, холода, липкости и вонючести.
Г.Каттнер "Механическое эго"

У жидкости был вкус желчи, и от нее драло горло, как наждаком. Саттон отодвинул кувшин и с минуту сидел, тяжело дыша, широко открыв рот, надеясь, что воздух охладит пылающее нутро. Старик взял у него кувшин, Саттон утер текшие по щекам слезы.
- Выдержка, жаль, слабовата,- посетовал старик. - Не было времени дожидаться, пока поспеет.
Он тоже хлебнул прилично, вытер рот тыльной стороной ладони и, смачно крякнув, выдохнул... Пролетавший мимо шмель свалился замертво.
Старик поддел шмеля ногой.
- Хиляк,- презрительно отметил он.
К.Саймак "Снова и снова"

До сих пор мы сидели спокойно, молча и с интересом наблюдали за их действиями, но теперь Веслав внезапно оживился.
– Слушайте! – возбужденно вскричал он. – Они откроют наш вазон! Это надо увидеть!
– Действительно!.. О, господи!..
Мы поспешно сорвались с мест и ринулись в направлении балкона.
Отпихивая друг друга, мы высунули головы наружу и вытаращили глаза. На балконе стоял кустарной работы вазон ужасающих размеров, который служил нам в некотором роде полигоном для необычного химического эксперимента. В течение нескольких месяцев мы выбрасывали туда разные вещи, с интересом ожидая, что из этого получится и старательно прикрывая произведение искусства хорошо подогнанным куском древесностружечной плиты. Внутри вазона было все что угодно: вода от цветов, молоко, огрызки от яблок, сгнившие помидоры, окурки сигарет, остатки различных продовольственных продуктов, кофейная гуща, кусочки войлока, немного кислой капусты и масса других вещей. Веслав как-то принес специально для вазона состряпанный картофель, а Витольд, зараженный нашим безумием, пожертвовал горох, приготовленный для рыбной ловли. Я сама, не в состоянии придумать ничего худшего, выбросила туда сырые свиные кости. Кроме того, каждый многократно туда наплевал.
Все это мы делали с надеждой, что по истечении определенного срока в вазоне возникнет какая-то взрывоопасная смесь, которая, быть может, даже когда-нибудь взорвется. В случае неполучения ожидаемого эффекта мы собирались как-нибудь использовать содержимое кустарного изделия, не задумываясь пока о каком-то конкретном плане. Во всяком случае, мы были настроены на нечто мощное, ибо не вызывало сомнений, что от этой адской смеси, выставленной несколько месяцев назад на солнце, шел ужасный запах.
Уже в течение нескольких недель никто из нас не отваживался поднять крышку. С безумным интересом наблюдали мы теперь, как милиционер протягивал руку к древесностружечной плите.
– Осторожно! – помимо воли крикнул Лешек.
Милиционер остановился и недоверчиво посмотрел на нас.
– Почему?..
– Нет, ничего, не обращайте внимания, – сказал Януш. – Коллега немного нервный.
– Ну! – нетерпеливо подгонял Веслав.
Милиционер поколебался, посмотрел на непреклонного капитана, поднял крышку, заглянул внутрь, воткнул палку и помешал. Ничего более замечательного мы не могли себе вообразить!
Взрыва, правда, не произошло, но эффект был и так впечатляющий. В вазоне вскипела и перелилась через край пенистая, жутко смердящая жидкость, из которой вылетела огромная туча мушек. Страшная вонь достигла даже нас, не говоря уж о несчастном милиционере, который отпрянул назад с криком: «Господи!», после чего, заткнув себе нос, твердо продолжал мешать дальше.
И.Хмелевская "Мы все под подозрением"

Вот этот последний рецепт: "Ежели хочешь, абы женщина была ни сладострастной, ни возжелала бы мужчин, возьми потаенные члены от Вуолка, и волосы, кои растут на щеках, либо бровях иного, такоже и волосы, каковые есть под бородой его, и спали все это, и дай ей этого испить, когда не
ведает, и не возжаждет она никакого мужчину".
«Вуолку» это, должно быть, было бы неприятно. Если я был бы той женщиной, мне бы тоже было неприятно; рецепт, судя по слуху, тошнотворная смесь. Но это точная формула, со всеми особенностями оригинала, так что если вам приходится туго держать ее в узде, а под руку подвернется «Вуолк», попробуйте... Там было несколько рецептов, чтобы заставить полюбить вас женщину, которая вас не любит, но «Вуолк» намного опережал другие ингредиенты по простоте.
Р.Хайнлайн "Дорога славы"

Мед если есть... то его сразу нет!
В.Пух

tomtar: (rain)
В детстве мне одинаково нравились собаки и кошки. Нет, собаки, пожалуй, больше - щенок был моей заветной мечтой лет до 15. Но щенка у меня так никогда и не было, а вот кошки были. Всегда. Сколько себя помню. Разные коты и кошки, взятые добровольно или прибившиеся случайно, все как одна - помойной породы, обычно серые, иногда - черные. Мы их неумело любили и безнадежно плохо заботились, беспечно сокращая и без того недолгие кошачьи жизни. От кошек требовалось не путаться под ногами, когда нам не было до них дела, и оказываться под рукой, когда на кого-то находило желание их потискать. Мы окружали кошек множеством запретов и правил, призванных сделать их как можно менее заметными. Кошки же принимали нас такими, какие мы есть, терпеливо мирились с нашими капризами и нелепыми требованиями, молча выслушивали упреки и никогда не жаловались на болезни. И даже умирали так, чтобы никому не причинить хлопот. Просто вдруг притихали в укромном уголке. На шестой кошке мы, наконец, научились относиться к ним всерьез. Не "держать", а жить рядом с живым существом, со своим характером, желаниями и страхами. Уважать его. Любить. Просто так.

Read more... )
tomtar: (milles)

– Ну-с, так... - сказал хорошо поставленный мужской голос. – В некотором было царстве, в некотором государстве был-жил царь, по имени... мнэ-э... Ну, в конце концов неважно. Скажем, мнэ-э... Полуэкт... У него было три сына-царевича. Первый... мнэ-э-э... Третий был дурак, а вот первый?..
А. и Б. Стругацкие «Понедельник начинается в субботу»

Сравнительно недавно появившаяся у нас книга Эдит Патту "Восток", где старая добрая норвежская сказка "На восток от солнца, на запад от луны" трансформирована в многостраничный роман, заставила меня задуматься о прототипах и заимствованиях. Нет, то, что оригинальных сюжетов в мире раз, два и обчелся – для меня не новость. Но захотелось пособирать примеры. Исключительно - в литературной сказке.

Начну, разумеется, с классиков. Вопреки распространенному мнению, культивируемому школьным курсом литературы, сказки Пушкина обязаны Арине Родионовне не столько сюжетами, сколько стилем. "Сказка о золотом петушке" является переложением "Легенды об арабском звездочете" Вашингтона Ирвинга из сборника новелл "Альгамбра" (1832г.). В свою очередь, новелла Ирвинга имеет впечатляющее сходство с "Легендой о Кудиат-Эль-Субуне" из книги Ф.Архенгольца "История морских разбойников Средиземного моря и Океана" (1802).

"Сказка о мертвой царевне и семи богатырях" повторяет сюжет сказки братьев Гримм о Белоснежке и ее гостеприимных гномах. Мрачную подоплеку трогательной истории о малых сих недавно обнародовал немецкий историк Экхард Зандер. В своей книге "Белоснежка: миф или реальность" он утверждает, что прообразом Белоснежки послужила реально существовавшая в XVI веке красавица - графиня Маргарита фон Вальдек из графства Бад Вилдунген. Гномы тоже существовали на самом деле - это были дети, которые по 12 часов в день работали на медном руднике, принадлежавшем брату графини. Несчастные маленькие рудокопы вырастали скорченными и хромыми, они рано седели и редко доживали до совершеннолетия.

<Как ни удивительно, но "Сказка о рыбаке и рыбке" тоже нам неродная. Это пересказ сказки "Рыбак и его жена" все тех же братьев Гримм, в которой рыбка - вообще-то, прозаичная камбала - оказывается заколдованным принцем.

Популярный диснеевский мультфильм открыл широким массам (по крайней мере, той их части, что читала Аксакова), что наш "Аленький цветочек" произрос, возможно, на французской почве: в 1756г. году Лепренс де Бомон обогатила литературу притчей "Красавица и чудовище". Впрочем, мадам де Бомон лишь обработала и свела к узнаваемому сказочному виду многостраничную и многосюжетную новеллу своей соотечественницы, Габриэль-Сюзанн Барбо де Вильнев, опубликованную шестнадцатью годами раньше. Мотивы этой истории восходят к новелле "Амур и Психея" из сатирического романа Апулея "Метаморфозы, или Золотой Осел", что-то похожее встречается в сборнике сказочных новелл "Приятные ночи" Джованни Франческо Страпаролы (1550-1553), но именно вариант де Бомон приобрел широкую популярность во всем мире.

"Три медведя" Льва Толстого, несмотря на сугубо автохтонный облик, иммигрировали в российский пейзаж из одноименной английской сказки в изложении Роберта Саути (1837).

Советские писатели тоже немало потрудились на этой ниве. Помимо хрестоматийной пары Буратино - Пиноккио на ум сразу приходит "Волшебник Изумрудного города" A.Волкова и цикл Л.Ф.Баума о Странe Оз. Менее известно, пожалуй, что "Приключения доктора Айболита" K.Чуковского являются свободным пересказом книг Хью Лофтинга о докторе Дулиттле, а носовский Незнайка заимствован из дореволюционной книжки Анны Хвольсон "Царство малюток. Приключения Мурзилки и лесных человечков".

Попадаются и более экзотические примеры. В 1953г вышел русский перевод сказочной повести Джанни Родари "Приключения Чиполлино". Мальчик-луковкa весело и изобретательно боролся за права своих друзей, овощей-бедняков, против зарвавшихся фруктов. Садово-огородную тему в условиях победившего социализма продолжил в 1966г. Константин Лагунов повестью "Городок на бугре", где сказочные персонажи Пахтачок и Кукурузинка строят свое светлое будущее в компании Тыквы, Репь Репьевича, Мэри Ковки и прочих представителей флоры. А Витаутас Петкявичюс порадовал нечерноземным гибридом "Буратино" и "Чиполлино": сказкой "Приключения Желудя".

А что же старушка Европа? О, здесь тоже не все так просто.
Сюжет о заколдованной принцессе, спящей в своем замке в ожидании принца, известен нам прежде всего по сказке Ш.Перро "Спящая красавица". Однако сказка Перро – отнюдь не единственна в своем роде. Самое раннее упоминание о Спящей Красавице встречается в средневековом французском рыцарском романе "Персефорест". На пару столетий позже сказка со схожим сюжетом обнаруживается в сборнике неаполитанца Джамбаттисты Базиле "Пентамерон" (день 5, сказка 5). Этот вариант больше всего повлиял на "Спящую красавицу" Шарля Перро. Переработку той же сказки из сборника Базиле представляет собой и сказка братьев Гримм "Шиповничек". На русском языке "Шиповничек" появился в стихотворном переложении В.Жуковского под более привычным для нас названием "Спящая царевна". Именно сказка братьев Гримм - самая известная версия "Спящей красавицы", заканчивающаяся поцелуем принца и пробуждением девушки, тогда как у Перро сказка продолжается мрачной историей о матери принца, которая, оказывается, вела свой род от людоедов и была непрочь откушать внуков.

Небольшая повесть немецкого романтика Адельберта Шамиссо "Удивительная история Петера Шлемиля" (1814) о человеке, необдуманно расставшемся со своей тенью в обмен на сиюминутную выгоду, породила целый ряд произведений, так или иначе варьирующих этот сюжет: прежде всего "Тень" Андерсена вместе с одноименной пьесой Евгения Шварца. Сюда же можно отнести "Холодное сердце" В.Гауфа и собственно детские версии: сказочные повести Д.Крюса "Тим Талер, или Проданный смех", "Момо" М.Энде или "Маленькую принцессу" и "Удивительные приключения мальчика без тени и тени без мальчика" С.Прокофьевой.

Сумрачный тевтонский разум вообще способен порождать исключительно заразительные кошмары. Ядовито-гротескная фантасмагория Э.Т.А.Гофмана "Крошка Цахес, по прозванию Циннобер" о маленьком и злобном уродце, который благодаря трем волшебным волоскам обретает способность присваивать себе чужие достоинства, аукнулась "Парфюмером" Патрика Зюскинда. Кстати, самого "Цахеса" можно рассматривать как антитезу сказке Ш.Перро "Рике-Хохолок", герои которой, напротив - взаимно обогащают друг друга.

Заводная кукла, сделанная столь искусно, что ее принимают за живую девушку, из гофмановского же "Песочного человечка" легко узнается и в кукле наследника Тутти ,и в таинственном манекене из рассказа А.Грина "Серый автомобиль", и в хитроумном муляже, сработанном доктором Кальмениусом в готической сказке Ф.Пулмана "Часовой механизм, или Все заведено".

Неординарный образ героического барона Иеронима Карла Фридриха фон Мюнхгаузена, созданный Р.Э.Распе, вызвал к жизни бесчисленное количество двойников: вспомнить хотя бы "Приключения капитана Врунгеля" А.Некрасова, "Спасителя океана" и "Продавца приключений" Г.Садовникова, "Звездные дневники Ийона Тихого" С.Лема, "Космические похождения капитана Небрехи" Ю.Ячейкина или недавно переведенные на русский язык "13½ жизней капитана по имени Синий Медведь" Вальтера Морза. Ну и конечно, того самого Мюнхаузена.

Любопытна ситуация с произведениями английского писателя-юмориста Томаса Энсти Гатри, писавшего под псевдонимом Ф.Энсти. Энсти принадлежат две оригинальные идеи, широко растиражированные впоследствии более или менее удачливыми подражателями и интерпретаторами. Его первая книга "Шиворот-навыворот, или Урок для отцов" была опубликована в 1882 году (русский перевод – в 1907) и рассказывала удивительную историю об отце и сыне, под воздействием волшебного индийского камня поменявшихся местами: занудный отец-коммерсант превратился в четырнадцатилетнего школьника, а разгильдяй-сын внезапно оказался в теле пожилого бизнесмена.

Наш ответ Чемберлену находим в пьесе Юрия Сотника "Просто ужас" и в известном произведении Е.Шварца "Сказка о потерянном времени". Впрочем, в сказке Шварца злые колдуны-старички, в отличие от героев Энсти и Сотника, вполне комфортно чувствуют себя в облике незадачливых школьников. Еще дальше пошел такой признанный мастер, как Рэй Бредбери. В его жутком, как кошмарный сон, рассказе "Детская площадка" отец добровольно занимает место маленького сына, чтобы избавить ребенка от жестокостей и страданий, сопровождающих процесс взросления.

Гендерным отражением истории, рассказанной Энсти, порадовала публику в 1972г. американка Мэри Роджерс. Ее повесть "Freaky Friday" известна у нас благодаря подростковой комедии "Чумовая пятница".

Кинематографическое воплощение - вообще отдельная песня. "Чумовая пятница"-2003 с Джейми Ли Кертис и Линдси Лохан - это уже третья по счету экранизация книги Роджерс. Первая вышла в 1976г. (непутевую дочь в ней играла Джоди Фостер), вторая появилась в 1995. Пьеса Сотника экранизировалась дважды: в 1971г. под названием "Два дня чудес" и в 1982, в виде двухсерийного телефильма "Просто ужас!". Оригинальная повесть Энсти тоже не была обойдена вниманием: ее экранизировали по крайней мере трижды под названием "Vice Versa" (в 1916, 1937 и 1981 году), в 1985 появился клон, поименованный "Like Father Like Son". В ополовиненном, если так можно выразиться, виде та же самая идея использована в фильмах "Большой", "Снова 18" и "Из 13 в 30". Несколько более игривую версию предлагают фильмы, где «обмен разумом» происходит не между подростком и взрослым, а между мужчиной и женщиной. Остается только изумляться постоянству кинотворцов, упорно не желающих расставаться с этой любезной их сердцу темой.
<
Однако вернемся к литературе. В 1900г вышло другое знаковое произведение Энсти - повесть "Медная бутылка", комически интерпретирующая известный сюжет об Аладдине и волшебной лампе. В повести Энсти ничего не подозревающий лондонский архитектор выпускает из кувшина джинна, заточенного туда царем Соломоном. Увы, Запад есть Запад, Восток есть Восток: то, что в иных бесхитростных палестинах воспринимается как редкая удача, в чопорном Лондоне может стать тяжким бременем. Всемогущий джин в британском варианте демонстрировал весьма утомительную услужливость, а творимые им чудеса имели, как правило, нежелательные последствия.

Тема опять же стремительно обрела популярность. Соотечественница и современница Энсти, Эдит Несбит при написании одной из лучших своих сказок "Пятеро детей и Оно" (в других переводах «Пятеро детей и чудище», «Чудозавр») о песочном эльфе Псаммиаде, склонном своеобразно трактовать загаданные желания, вдохновлялась, по ее собственному признанию, именно творением Энсти. В 1975г. все в той же Англии вышла повесть Роберта Лисона "Джинн третьего класса". Лисон предпочел сосредоточиться на модной сейчас теме толерантности. Его джинн, обнаруженный лондонским школьником Алеком Болдуином в пивной банке, имеет облик здоровенного негра, вызывающего у британских полицейских естественное подозрение в незаконной иммиграции. А сочинение, написанное Алеком при непосредственном участии джинна, вызывает у его учителя истории потрясение своим свежим взглядом на крестовые походы.

Русский перевод повести Ф.Энсти появился в 1916г., а в 1938г. вышла первая редакция - ну, разумеется! - сказки Л.Лагина "Старик Хоттабыч". Взрослого архитектора с матримониальными проблемами заменил юный пионер Волька, но основные сюжетные ходы сохранены. В свою очередь, "Хоттабыч" послужил основой для повести Кира Булычева "Гость в кувшине", где с неумным, жестоким и совершенно невоспитанным джинном приходится разбираться «девочке из будущего» Алисе Селезневой.

Бытование ориентальных джиннов в сказке европейской приобретает дополнительную пикантность, если вспомнить, что некоторые исследователи вслед за сэром Ричардом Бертоном полагают, что послуживший авторам источником вдохновения "Аладдин" (как и целый ряд других сказок из "1001 ночи") - не более чем искусная стилизация, добавленная в оригинальный арабский текст его первым переводчиком, французом Антуаном Галланом.

И напоследок – совсем другая история. В 1890г. русский писатель и талантливый художник-иллюстратор Николай Каразин издал повесть "С севера на юг. Путевые заметки старого журавля". Она написана в жанре «научной сказки», повествующей от лица журавля о первом в его жизни перелете с родных Осташковских болот в далекую Африку, и является своеобразным занимательным учебником географии. "Удивительное путешествие Нильса Хольгерссона с дикими гусями" Сельмы Лагерлёф вышло в свет только через 17 лет. А еще через 60 лет круг замкнулся книгой В.Федорова с неслучайным названием "Летящие к северу" - историей гагачьего семейства, отправляющегося на зимовку.

Будем справедливы: все эти пересказы, перелицовки, подражания и вариации на тему представляют собой, к чести их авторов, вполне самостоятельные произведения, иной раз превосходящие в художественном отношении свои прототипы. Ну а нам, читателям, того ведь только и надо. Как там оно у Николая Николаевича Каразина… «лишь бы это рассказанное вас заняло, вам понравилось бы и облагораживало ваши понятия. Тронуло вас, подействовало на душу и сердце, ну и спасибо!»

Хотя я все-таки предпочту Асбьернсена.