tomtar: (Default)
[personal profile] tomtar
"Жанровые", если так можно выразиться, ужастики обычно строятся на традиционном мотиве: нарушение необременительного запрета с фатальными для отважного идиота последствиями или внезапное появление инфернального зла, беспричинно жестокого и безжалостного. Нехитрый прием сродни нарочитому уханью шутника за спиной задумавшейся жертвы. Не оригинально, но успешно эксплуатируется столетиями. Хотя каждый ребенок твердо знает, что настоящие ужасы таятся в плохо освещенных углах обжитого и привычного дома, прикидываясь для взрослых скептиков обычными предметами и оборачиваясь смертельно опасной тварью, когда ты один. Зрелому солидному человеку неловко признать существование потаенных сторон домашнего уюта, но кто из нас не знаком с боязливым холодком у порога темной комнаты, тянущимся, несомненно, из детства? Косвенным образом это, однако, прорывалось в книжках, которые взрослые дяди и тети создавали для неискушенных человеческих детенышей.

" - Знаете, почему люди по ночам спят? - спросил Журиг.
 - Почему?
 - От страха! Ночью все гораздо страшнее."
(П.Калмыков "Очень правдивая сказка")


глаз Первые мои личные книжные страхи были, разумеется, визуальными: угрюмые и какие-то нервические иллюстрации к "Краденому солнцу" и жуткий багровый глаз дерева-колдуна из "Сказки про девочку Аню, лунного мальчика, мишку-игрушку и колдуна Одноглаза". Выразительные картинки со страниц детских книжек недвусмысленно свидетельствовали о присутствии хищно напрягшегося иного мира. Он был рядом. Его видели! И он только и ждал нашей оплошности, чтобы взять свое.


До дрожи ужаснул "Синюшкин колодец" Бажова. Перед текстом была заставка-гравюра. Тощая старушонка с неимоверно длинными и странно изогнутыми бледными руками тянется из болота к заснувшему на пригорке парню. Вот эти-то руки меня и доконали. Стыдно, но я и сейчас стараюсь побыстрее пролистнуть эту страницу.

Синюшкин колодец



Потом подтянулось и глубинное восприятие текста.
Синдбад Жители сказочных царств-государств не обременяли себя излишней щепетильностью: злодеи и положительные герои с одинаковой легкостью походя, небрежно творили шокирующие жестокости. "Конек-горбунок": помните финал, про царя? "Бух в котел - и там сварился". Вам смешно? Мне - нет. И никогда не было. Воображение услужливо рисовало обваренную кожу, покрытую огромными водянистыми пузырями. Пузыри лопались, из-под них выглядывало обнажившее красное мясо, царь захлебывался криком... ЭТО детская сказка? Да это руководство для начинающего палача! Про народные сказки, прочитанные без купюр, мне даже распространяться не хочется - сплошная расчлененка, бессмысленная и беспощадная. Нет, это не теперешние мои рассуждения, это мое детское впечатление от сборника Афанасьева. Сказки Гауфа, к счастью, попались мне уже в более солидном возрасте.

А вот "Синдбад-мореход" пришелся на впечатлительный детсадовский период. Ну квест себе как квест, если бы не пятое путешествие. Мерзкий цепкий старикашка на шее доверчивой жертвы, с ногами длинными и тонкими как петли - каково? Прикинулся жалким и немощным, попросил перенести через ручей и захомутал навсегда. В нем не было ничего, кроме коварства, непостижимой немотивированной жестокости и простейших инстинктов. Не было даже членораздельной речи. Это существо не могло быть человеком. Но, к моему ужасу, оно выглядело как человек, знало человеческую натуру и охотилось на людей. Позднее разнообразные зловещие Чужие мне не раз встретятся в фантастических хоррорах, но ни один из них не вызовет такого цепенящего страха, смешанного с отвращением, как сухопарый старик из детской книжки.

Что еще? Ах да, ну конечно же, наше все: совесть в интерпретации классика имела вид полуразложившихся трупов, неотступных и вездесущих. "Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца!" Старшая сестра прочла мне это на ночь, с выражением. Они как раз проходили Пушкина. Спасибо, родная! Понравилось месяц спать при включенном свете? "Гробовщик" стал уже моим личным открытием.

Темная комната Но хуже всего была "Черная курица" Погорельского - жуткое, тошнотворное антропоморфное создание с птичьей головой медленно высвобождалось ночью из-под простыни в безлюдной спальне. Почему-то это был "он", хотя все говорило за то, что ручная курица если уж и может обернуться человеком, то хлопотливой полноватой теткой не первой молодости, характеризуемой обычно словом "клуша". В этой сказке все было неправильно: одинокий тоскующий мальчик, которого даже на праздники не забирают из пансиона домой, в качестве заветного – единственного! - желания выбирал «всегда знать свой урок». Чернушка же в благодарность за спасение отводил ребенка не в радостный волшебный мир, полный добра и ярких красок, а в мрачное подземелье. Отводил ночью, по каким-то бесконечным коридорам мимо спящих - мертвых? - старушек и внезапно оживавших пустых рыцарских лат, и в конце пути мальчик представал не перед добрым волшебником, а суровым королем. А в качестве развлечения предлагалось устроить резню крыс. Странные, однако, понятия о веселье. Мальчику Алеше, на мой взгляд, просто дико повезло, что он избавился от более тесного общения с этой пугающей расой.

Валерий Попов "Темная комната". Красноречивое название. Двое современных уже мальчишек, живущих в старом доме, в поисках замурованной комнаты лезут в жуткую дыру в подвале рядом с котельной, долго ползут по темных ходам и колодцам, едва не тонут в узком подземном канале, выбираются в какую-то пустынную, потустороннюю зону... А потом герой просыпается в поту в собственной постели и снова, уже наяву лезет в дыру, подвалы, проходы и снова, как в кошмаре, возвращается через заклеенную обоями дверь в свою комнату, и опять, как одурманенный, отправляется в закольцованный темный лабиринт и, кажется, уже не может проснуться...
В нашей квартире под обоями угадывалась заклеенная дверь. Кошмар был осязаем.

Еще однa история, потрясшая мое детское воображение - "Клон" Кейт Уилхельм, сейчас, по-моему, уже прочно забытый. Клон - это не то что вы подумали, а некая активная биомасса, образовавшаяся в тепле и сырости сточных труб из того, что туда сливают, способная поглощать и превращать в клетки своей ткани все, что встречается на ее пути. Масса эта начинает быстро расползаться из кухонных сливов по огромному американскому городу, пожирая все и вся. Стоит коснуться клона - и все, пошло необратимое изменение клеток. Хорошо запомнилось, как один из героев с ужасом наблюдает за тем, как его рука стремительно трансформируется в бескостную зеленоватую трубку, по которой сбегает колечко теплой воды, неусвоенной клоном. Эпизоды же в госпитале с лежачими больными и в забитом людьми метро - вообще на грани садизма. Подозрительное отношение к кухонным раковинам у меня сохранилось на годы, благо прочитанный много позднее роман Стивена Кинга "Оно" подтвердил, что мои опасения небеспочвенны.

Страшная месть Эдгар По нагнал страху дееспособным и послушным трупом из рассказа "Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром". Можете сколько угодно доказывать, что это всего лишь пародия на модные тогда "месмерические сеансы", легче мне не станет - это одна из самых жутких историй, прочитанных в детстве. Больше всего пугала интонация рассказа - холодный равнодушный тон отчета о научном эксперименте ради эксперимента, этакое ленивое любопытство «а вот если мы его так?»

Хрестоматийный гоголевский "Вий" казался пустяком, глупой детской страшилкой. Подумаешь, привиделась бурсаку чертовщина! С пьяных глаз, не иначе. Настоящей же жутью веяло от "Страшной мести": высохшие трупы, восстающие из гробов и простирающие к небу руки с ногтями длиннее самих пальцев; кошмарный колдун, вожделеющий собственной дочери; мертвецы, грызущие предателя в бездонном провале - а над всем этим мертвый всадник с мертвым младенцем, не знающий прощенья. Это уже был мостик к классическим ужастикам Кинга и Баркера.

Но точку под детскими страхами поставил не Гоголь, а Ричард Матесон своей "Легендой". Роман пугал не описанием монстров, против которых ведет борьбу герой. По-настоящему страшен был финал, когда последнему защитнику человеческой цивилизации вежливо сообщали, что единственный выродок, опаснейшая тварь, угрожающая мирной налаженной жизни общества, это он сам. Изгой, социопат, не вписывающийся в прекрасный новый мир...
На смену боязни подкроватного чудовища шел взрослый страх одиночества, против которого была бессильна самая лучшая защита от кошмаров, предложенная мудрым Робертом Шекли.


I am a legend_cover