tomtar: (Default)
[personal profile] tomtar
30-40-е да и иные годы собрали неплохой урожай на ниве повествований о шпионах-диверсантах-вредителях, отчасти компенсируя дефицит приключенческой литературы. Реальные факты смешивались с пропагандистскими вымыслами и откровенной фантастикой, но и на такое чтение был спрос и - политзаказ. Классики советского детлита его не проигнорировали.


Зильвер_Быть на-чеку_1938_1.jpg




Ноябрьский номер журнала "Мурзилка" за 1937г. украсился программным стихотворением Сергея Михалкова "Шпион":





В том же году и под тем же названием вышла дальневосточная повесть Рувима Фраермана. В ней бдительный корейский мальчик Ти-Суеви обратил внимание пограничников на престранное поведение слабоумного подростка из местного лепрозория, а затем не колеблясь принял участие в задержании:

Фраерман_Шпион_илл.jpg


"Человек лежал на боку. Глаза его были закрыты, голова рассечена камнем и синяя хурьма разорвана во многих местах. Он был без сознания.
— Не трогай его! — закричал Ти-Суеви, подбегая. Он узнал прокаженного мальчика. — Не трогай его! Он прокаженный.
— Прокаженный? — сказал Сизов, нахмурившись. Он не спускал глаз с человека, лежащего на земле. — Разве ты видел его?
— Я видел его. Это внук старухи Лихибон. Он болен проказой.
— Проказой? — снова повторил Сизов, хмурясь еще больше, и, быстро нагнувшись, поднял кверху голову прокаженного.
Он разжал ему зубы, засунул пальцы в рот и вынул куски еще не разжеванной прочной и тончайшей японской бумаги.
Подошли лейтенант и красноармеец. Рыбаки окружили их.
Присев на корточки, лейтенант ощупал прокаженного. Он потрогал его голову, плечи и бедра; когда же коснулся левой ноги, мальчик слегка застонал. Но глаз не открыл.
— Молодец снайпер! — сказал лейтенант Сизову. — Задание выполнил точно.
Он снял с мальчика рваную хурьму и обнажил его грудь. Это была грудь мужчины, широкая, мускулистая. Следов проказы не было видно на ней. И на лице не было больше пятна, похожего на облако.
— Не он ли убил лесовода? — с отчаянием крикнул Ти-Суеви, и слезы потекли из-под его плоских век.
Человек открыл глаза и сел.
— Не троньте меня, — сказал он по-русски, — я прокаженный.
Но никто не подался назад.
Лейтенант сказал:
— Я давно ищу вас, господин майор Исикава Санджи Маленький. Вы так же безумны и больны проказой, как и я."


















В унисон с фраермановским "Шпионом" прозвучало стихотворение Агнии Барто "На заставе", написанное все в том же 1937 году.

006.jpg007.jpg

008.jpg009.jpg010.jpg011.jpg

012.jpg013.jpg







Книги и статьи неустанно призывали к бдительности всех граждан, включая самых маленьких и оттого доверчивых, неспособных разглядеть в добродушном старичке-натуралисте гнусного, не останавливающегося ни перед чем врага. "Такие вещи не мешает знать и большим и маленьким", - настойчиво повторяет капитан К. в страшилке Льва Кассиля "Дядя Коля, мухолов" (1938).

Кассиль_00.pngКассиль_01.png

Кассиль_02.pngКассиль_04.png

Кассиль_03.png







Об этом же твердили сборники рассказов Льва Зильвера "Быть на-чеку!" (1938) и "Миллионы глаз" (1939). Миллионы бдительных глаз, неустанно следящих за всем, не давали совершиться преступным деяниям, хотя враг был коварен и изобретателен и не оставлял попыток воспользоваться детским простодушием.












Зильвер_Быть на-чеку_1938_3.jpg

Зильвер_Быть на-чеку_1938_4.jpg

* * *

Зильвер_Быть на-чеку_1938_5.jpg

Зильвер_Быть на-чеку_1938_6.jpg






















Безопасность и счастье страны зависит лично от тебя - настойчиво повторяли маленьким гражданам большой страны бесчисленные рассказы и статьи.





E.Boronina_1.jpgE.Boronina_2.jpg

E.Boronina_3.jpgE.Boronina_4.jpg



Пионерская правда_, 20 декабря 1937г _рассказ.jpg











Не остались в стороне и школьные учебники. "Сборник упражнений по орфографии для 5-6-го классов", изданный Учпедгизом в 1940 году, включал характерный текст:




Недаром героиня повести Л.Кассиля "Великое противостояние" (1939-40) насторожено отнеслась к заговорившим с ней "по-заграничному" одетым незнакомцам: "Уж не шпионы ли?» — подумала я. Мы в школе читали много книг про шпионов. Вот так там и начиналось. Выследят, познакомятся, а потом…".



В массе своей шпионы стремились выкрасть или на худой конец уничтожить технологические достижения отечественной индустрии. Что, несомненно, внушало гордость за страну. Популярный роман Григория Адамова "Тайна двух океанов" (1938), рассказывающий о многотрудном походе уникальной советской подводной лодки "Пионер", вобравшей в себя все лучшие достижения советской науки и техники,сражал читателя умопомрачительной картиной:
"Враги Советского Союза неоднократно пытались добыть чертежи таинственной подлодки, получить материалы и конструкторские расчеты. Вокруг завода, где шло ее строительство, день и ночь кружили шпионы; два ответственных работника завода, у которых они, очевидно, предполагали добыть на дому материалы о подлодке, были найдены убитыми; шпионов вылавливали, сажали в тюрьму, некоторых за убийство расстреляли. Но число их не уменьшалось, а дерзость, по мере приближения сроков окончания стройки, увеличивалась."

Разумеется, врагам, сколь бы многочисленны они не были, не удается взять верх.

"Скворешня глубоко вздохнул, посмотрел на окружающих, потом прерывисто и хрипло сказал:
— Товарищ командир! Враг схвачен. Отправляю его на подлодку.
Прошло с минуту, пока донесся подчеркнуто спокойный голос капитана:
— Мы видели все. Вы мужественно исполнили свой долг, товарищ Скворешня. Благодарю вас! Изменник Родины, диверсант, взорвавший нашу подлодку, предатель, убежавший к заклятым врагам нашего социалистического отечества, понесет заслуженную кару!"








В книге Юрия Германа с многозначительным названием "Часовые" (1938) объектом вражеского внимания становится мастер с оборонного завода.













Ожесточеннейшая борьба за суперурожай и суперсамолет разворачивается в романе Сергея Беляева "Истребитель 2Z" (1939):
"— Башметов, меня давно мучают сомнения. Разрешите их. Почему вы так увлекаетесь фотографией? Почему вы коллекционируете иностранные марки, разные там «Мадагаскары»?..
Башметов сузил глаза и улыбнулся Голованову, обращая вопрос в шутку:
— Добавьте еще, Ванечка, «Тасмании», «Бразилии»… с лебедями и пальмами.
Голованов встретил острый, дрожащий взгляд Башметова и выдержал его:
— Добавим.
Тонкая дрожь теперь была не только в глазах, но и в кончиках пальцев Башметова. Стул упал, откинутый пинком ноги. Казалось, что у Башметова внезапно опухло лицо. Оно стало зеленовато-бледным и странно одутловатым.
— Вы, Иван Васильевич, все лето совали свой нос в мои дела. Ну, что ж… Разве у меня не должно быть друзей, с которыми бы меня связывали чисто художественные интересы? А если мне нравится собирать старые почтовые марки, любоваться их рисунками? Ведь я — коллекционер. Смотрите! Что вы в них находите особенного? Обыкновенные почтовые марки!
Вытащил бумажник, раскрыл его… И вдруг, схватив правой рукой Голованова за шею, с силой пригнул его лицо к столу. Голованов закрутил головой:
— Пусти, гад! Знаем мы эти штуки!
Но уткнулся носом в подсунутый бумажник и лишь только почувствовал сладковатый запах, задержал дыхание и закрыл глаза. Промелькнула мысль: «Только бы по голове не тюкнул, собака!..»












Шхуна 'Колумб'_илл.Лурье.png В добротном приключенческом романе Николая Трублаини "Шхуна Колумб" (1940) трое юных жителей рыбацкого поселка оказываются в самой гуще событий, связанных с поимкой диверсантов. В сюжете было все: иностранный "агент № 22", получивший задание сорвать добычу важного в военном отношении вещества торианит, которое нашел советский профессор Ананьев на черноморском островке; вербовка гражданина с нечистой совестью, вражеская подводная лодка, похищения, убийства, находчивые и бесстрашные подростки и решительные пограничники. Книга неоднократно переиздавалась и была экранизирована.

"Начальник подал агенту газетную вырезку и, пока тот читал ее, шеф задумчиво разглядывал длинные ногти на своих пальцах.
— Итак, слушайте дальше. Нам необходимо, чтобы смелый человек пробрался в Россию. Там надо осторожно связаться с нашим постоянным уполномоченным при посольстве, познакомиться с профессором Ананьевым, посетить Лебединый остров и обязательно сорвать разработки торианитового песка. А самое главное — достать у Ананьева его проект добывания гелия и уничтожить автора проекта. Ясно?
— Да. Каким способом я должен перебраться через границу?
— Получите американский паспорт. В России наш уполномоченный выдаст вам фальшивый советский паспорт. Подробный план поездки подадите мне завтра. Послезавтра выедете. Желаю успеха."






В "Судьбе барабанщика" (1938) Гайдара двенадцатилетний мальчик становился невольным пособником иностранных агентов, ведущих охоту за советским военным инженером. Одинокого, испуганного ребенка легко втягивали в свои махинации взрослые мерзавцы.
"«Эх, дурак я, дурак! Так вот и такие бывают шпионы, добрые!.. „Скушай колбасы, булку“… „Кругом аромат, цветы, природа“. ..
Я соскользнул на траву, обжигаясь крапивой, забрался на холмик и лег среди развалин каменной беседки.
«Теперь хорошо! Пусть уйдут эти страшные люди. Мне их не надо… Уходите далеко прочь! Я один! Я сам!»
«Как уйдут? — строго спросил меня кто-то изнутри. — А разве можно, чтобы бандиты и шпионы на твоих глазах уходили, куда им угодно?»




Мало кто задумывался над тем, что это повесть о мальчике, отец которого сидит.

диафильм 'Судьба барабанщика'_1973.jpg



В вышедшем годом позже рассказе "Дым в лесу" юному герою не пришлось самому вступить в борьбу с диверсантами, пытавшимися уничтожить большой завод, его поступок одновременно скромнее и весомее - это безоговорочная готовность к подвигу, когда "если надо - то смогу".
"Через окно виден огромный завод, тот самый, на котором работает почти весь наш новый поселок. И это его хотели поджечь те люди, которым пощады теперь не будет.
Около завода в два ряда протянута колючая проволока. А по углам, под деревянными щитами, день и ночь стоят часовые.
Даже отсюда нам с Феней слышны бряцание цепей, лязг железа, гул моторов и тяжелые удары парового молота.
Что на этом заводе делают, этого мы не знаем. А если бы и знали, так не сказали бы никому, кроме одного товарища Ворошилова.


"



Умело и активно пропагандируемый призыв к бдительности не мог не найти горячего отклика в детских сердцах. Пионерская печать то и дело сообщала о пойманных детьми лазутчиках и разоблаченных диверсантах.

Пионерская правда_ 22 мая 1939.png
("Пионерская правда" 22 мая 1939г.)


Пионерская правда_30.09.1929_молодцы ребята.png






Однако было бы неверно списывать все на тотальную паранойю. Окружающая действительность не оставляла сомнений в приближающейся большой войне. Первые полосы номеров "Пионерской правды" 1939 года ничем не отличались от тревожных передовиц взрослых газет.


Пионерская правда_28.09.1939_пароход.png
("Пионерская правда" 28 сентября 1939 г.)



Знаменитая "Коричневая пуговка", ушедшая в народ иронической песенкой, изначально была серьезна, как пограничный столб. Евгений Долматовский написал стихотворение о наблюдательном босоногом Алешке в 1939 году, вскоре после вооруженного конфликта у озера Хасан, когда произошла серия вторжений японских войск на советскую территорию. Ненаша пуговка на пыльной дороге была еще как реальна.


Pugovka_-oblozhka.jpgpugovka1.jpg

pugovka2.jpg

pugovka3.jpg

pugovka4.jpg









О неспокойной границе было и известное стихотворение Зинаиды Александровой "Дозор" (1938). Непосредственное единоборство с противником в нем отводилось взрослым, ребенок же помогал опосредованно - воспитав и передав в помощь воину "живое оружие".









Явным продолжением этой истории выглядит "Песня об ордене" из сборника 1939 года "Хорошо живется". Живется-то хорошо, но на границе по-прежнему нехорошая стоит тишина и идут тропами скользкими враги нашей счастливой родины. Каждый призван стать ее бдительным часовым.





Граница на замке


"Враг будет пойман, как бы хитро он не прятался!" - уверенно заключал диафильм 1940 года "Граница на замке". Текст к нему написала Любовь Воронкова.





Уже через год бодрое "будет!" сменило суровое "должен быть".

плакат 1941.jpg




Писательница Марианна Вехова в своей автобиографической повести "Бумажные маки" вспоминает о книге, которая произвела в детские годы неотразимое впечатление:

"...отравляла нашу жизнь шпиономания, которой и я заразилась в конце концов. Источником заразы для меня оказалась книга про шпиона-дедушку, который прятал свою шпионскую рацию в погребе, а провод от нее провел в ножку стола. Все думали, что этот дедушка хороший и очень любит сироту — свою внучку-отличницу. И вдруг эта девочка повесилась. Дедушка ходил едва живой от горя, все его жалели, но это оказалось притворством. Умный следователь доказал, что дедушка сам повесил несчастного ребенка. Внучка полезла в погреб за картошкой, когда дедушка связывался по рации с фашистами. Он схватил девочку и повесил, чтобы она никому не рассказала, что он — враг.
Эта книга меня перепугала. Ведь моя бабушка была осуждена по подозрению в шпионаже! Она смеялась и говорила, что ее «дело» называется «пшик» и что многие люди пострадали по «пшику».
Но я провела обыск, и в ящике шкафа под носками нашла завернутые в бумажку два золотых зуба. Ни в ножках стола, ни в ножках стульев никаких проводов не было. Это меня немного успокоило. От крышки погреба в кухню тоже не тянулись никакие замаскированные провода. Вот она, крышка, из таких же точно досок, как весь пол в кухне. Вот тяжелое железное кольцо, чтобы за него поднимать крышку погреба. А там, внутри, я была с бабушкой Женей и видела только картошку, бутыли с ягодами на пыльных полках, банки с кислой капустой и солеными грибами... <...> Но чьи это зубы, почему они спрятаны под носками? <...> Что-то за этим кроется... Оказалось, это — бабушкины зубные коронки, которые она попросила доктора снять и сделать взамен железные, чтобы никакому дураку не захотелось ее из-за этих коронок убить".



Речь идет о рассказе Льва Шейнина "Немецкие консервы", опубликованном в 1942 в брошюре "Фашистские шпионы". Позднее расширенная версия рассказа вошла в качестве главы в повесть Шейнина "Старый знакомый" (другое название - "Ответный визит")





















Популярным произведением о пионерах, деятельно помогающим взрослым в борьбе с немецкими шпионами, надолго стала трилогия Германа Матвеева "Тарантул", начатая в военном 1944 году. В ней, как и в рассказе Льва Шейнина, речь шла о "немецких консервах" - глубоко законспирированной группе фашистских резидентов в блокадном Ленинграде, успешная ликвидация которой стала возможной в первую очередь благодаря бдительности обычных горожан и бесстрашию подростков.

Цепочки_обл.jpg







С окончанием войны мир наступил, а спокойствие - нет. Полем шпионских схваток стал космос, где "холодная война" на страницах книг перешла в активную фазу.









Наивность сюжетных ходов романа Николая Гомолки "Шестой океан" (1954-59) сегодня кажется анекдотичной, но затрепанность обложки свидетельствует о читательской любви.






Два послевоенных десятилетия позволили слегка рассекретиться профессионалам. Детская писательница и профессиональная разведчица Зоя Воскресенская в дилогии "Девочка в бурном море" (1966-69) рассказала о девочке Антошке, дочери дипработников, в годы войны оказавшейся в нейтральной Швеции. О дипломатах, которые всегда немного разведчики, напрямую в повести не говорилось, автор ограничилась занятными историями из частной жизни советского консула. Зато коварному вражескому шпиону Воскресенская посвятила чудесную вставную новеллу.

"— В маленьком шотландском городе на берегу Северного моря жил часовых дел мастер. Много лет жил. Звали его онкел Питер, а потом прошли годы, и не только дети, но и взрослые стали величать его грендфазер Питер. Откуда и когда он приехал в этот город, никто не помнил, но главную улицу города невозможно было представить без маленькой мастерской с чисто вымытым окном на уровне тротуара, в котором всегда виднелась согбенная фигура дедушки Питера с круглой лысиной на затылке, с неизменной лупой в глазу и пинцетом в руках. Дедушка Питер жил на виду у всего города. Окно его завешивалось только в погожие дни, чтобы бьющее в стекло солнце не мешало работать. Но так как в Шотландии мало солнечных дней, то и окно завешивалось редко. Дедушка Питер жил один, работал с утра до позднего вечера. Выходил из дома утром, чтобы купить в лавочке молока да фунт хлеба, и днем, чтобы перекусить в дешевом ресторанчике «Золотой репейник». Часто после обеда он шел прогуляться на парусной яхте в море, чтобы размять затекшие мышцы, проветрить легкие свежим морским воздухом. В этом случае он оставлял на подоконнике записку: «Ушел в море, вернусь в 14.30». Клиенты ценили аккуратность дедушки Питера. Он не заставлял их зря ждать, всегда исполнял работу в назначенный срок, что вовсе не свойственно часовщикам. Они хотя и любят точный ход часов, но сами редко бывают пунктуальны. Дедушка Питер был не таков. И за это его уважали. Любили его и за то, что он вернул к жизни часы на городской ратуше, которые до приезда дедушки Питера в этот город несколько десятилетий показывали двадцать минут второго. Много труда вложил часовщик, чтобы заставить двигаться большие минутные и маленькие часовые стрелки и отзванивать каждый час. Правда, часы били с хрипотцой, словно были простужены, но ходили точно: дедушка Питер постоянно следил за ними. Он не взял с муниципалитета ни пенса за ремонт и так же бескорыстно обслуживал часы на ратуше уже много лет. Как не ценить такого человека.

Особенно часто заглядывали к часовщику моряки. Дедушка Питер мог отремонтировать часы, побывавшие в морской соленой воде и, казалось, непоправимо испорченные. Эдинбургские часовщики советовали выбросить их на помойку, а дедушка Питер не ленился, и отремонтированные им часы несли свою службу лучше прежнего. Он мог оценить хронометр, купленный в любом порту мира. «А… — говорил он, вглядываясь через лупу в механизм. — Могу держать пари, что эти часы куплены в Иокогаме. Изящная японская подделка под швейцарские часы «Омега». Заплатили двести иен? Я так и думал, — говорил он изумленному моряку. — Японцы — мастера на подделку, они на этом учатся». Но моряка это не утешало, он сокрушался, что угробил все свои сбережения на фальшивку. «Я помогу вашему горю, — успокаивал часовщик, — вставлю в них настоящее сердце «Омеги»: всю жизнь будут служить вам». И действительно, после этого часы служили много лет. Слово дедушки Питера было всегда твердо. Ему нельзя было не верить, потому что он сам относился с большим доверием к людям. Если у моряка не было денег, часовщик мог подождать до лучших времен, не оставлял часы под залог, а говорил: «Носите на здоровье, моряку нельзя без часов, а я подожду». Загуляет моряк, пропьет куртку и башмаки, идет к часовщику, просит выручить. И дедушка Питер выручал, понимал моряцкую душу. Давал взаймы и никогда не требовал процентов и не жаловался, что его кто-то обманул, не вернул деньги. «Наверно, забыл», — говорил дедушка Питер. Он предпочитал не помнить плохого и не говорил о людях дурного; даже для самого гулящего моряка, забывшего стыд, находил оправдательные слова. «Молодо — зелено, — укорял он ласково, — жизнь самая строгая мать, она проучит тебя».

Дедушка Питер был молчалив; он любил слушать, говорил редко. Но если речь заходила о часах, тогда его прорывало. Он знал множество интересных историй о всех знаменитых часах мира. Не только историю часов Биг Бена, что на башне парламента в Лондоне или цветочных часов в Эдинбурге, но досконально знал устройство французских часов Страсбургского собора с курантами и движущимися фигурами, созданными в середине четырнадцатого века; считал самыми точными часы на Спасской башне Кремля и вторыми после них почитал часы на Лейпцигской ратуше.

— Хороший человек, — мечтательно сказала Антошка, — он жил не для себя, а для других.

— Не совсем так, — возразил доктор. — У дедушки Питера тоже была своя страсть, или, как говорят англичане, хобби, — коллекционирование часов. Он не просто покупал часы и приносил к себе на квартиру, нет. Он из груды старого лома создавал чудесные вещи, умел реставрировать старинные часы, давным-давно заброшенные на чердаке. И часы, начиная от крохотных, вделанных в дамский перстень, и кончая большими напольными башенками, заполняли его маленькую чистенькую комнату и делали ее похожей на музей. За ширмой стояла кровать часовщика, и там на стене висели корабельные часы.

Около полудня у окна часовщика собирались мальчишки и девчонки, приходили и взрослые. Если день был сухой и теплый (часы не любят сырости), дедушка Питер распахивал окно, и люди, столпившиеся на тротуаре, замирали. Наступала торжественная минута. Раздавался хриплый удар часов на городской ратуше, а вслед за ним начинался мелодичный перезвон в комнате дедушки Питера, да такой красивый перезвон, что с ним могли состязаться только звуки органа Вестминстерского аббатства. В бойницах часов-башни выдвигались золоченые пушечки и выстреливали двенадцать раз, с шумом распахивались резные дверцы настенных часов, и кукушка, взмахнув крыльями, радостно куковала, возвещая полдень. На старинных французских часах в раме из фарфоровых роз выпархивал соловей и, поворачивая головку направо и налево, щелкал, а потом исполнял свое знаменитое соло. Перед плоскими квадратными часами оживала фигурка барабанщика, руки приходили в движение и палочками отстукивали частую дробь; квакала лягушка, вращая выпуклыми зелеными глазами. А на столе, под большим стеклянным колпаком, стояли часы-лилия. Каждый час бутон открывал один лепесток, а ровно в полдень раскрывалась вся чашечка, и из тычинок появлялась Дюймовочка.

Одну минуту, ровно одну минуту продолжалось это волшебство. Ради этой минуты дедушка Питер жил и трудился. Ради этой минуты собирались жители из дальних районов города. Они благодарили дедушку за волшебную минуту, и он сиял, отражая улыбки детей и женщин.

«Ради одной минуты я и живу, — говорил он, — ради одной минуты…» И это была правда.

Отзванивали часы, складывала крылья кукушка, исчезал соловей, лилия захлопывала свои лепестки, укрывая Дюймовочку, барабанщик опускал палочки, и дедушка Питер снова садился за работу. Перед ним на зеркальном стекле были рассыпаны крохотные детали — волоски, колесики, стрелки, похожие на солнечные лучики, рубины, которые он ловко подцеплял пинцетом и осторожно водворял на место.

«Трудная у вас работа!» — удивлялись моряки.

«У вас не легче, — отвечал дедушка Питер. — Моя работа не опасная, самая мирная и спокойная. Все мое оружие — это лупа и пинцет. У вас не то».

«Это верно, — соглашались моряки. — Новые корабли вступают в строй, и служба на них становится из года в год тяжелее».

Когда в Европе началась война, дедушка Питер освободил от часов самое видное место на стене и прикрепил плакат: «Молчи, тебя слушает враг!» Теперь он часто вовсе отказывался брать деньги с моряков, особенно с военных, подводников, минеров. «Я уже стар, — говорил он, — и если часы помогут бить врага, я буду счастлив, денег мне не надо, отремонтирую за доброе слово». Моряки рассказывали дедушке Питеру, как они воюют и топят фашистские корабли. «Самое главное, — советовал дедушка Питер, — не допустить в свои базы германские субмарины, чтобы они не нанесли ущерба славному британскому военно-морскому флоту». И моряки заверяли, что дедушка может быть спокоен: только что поставили донные мины и противолодочные сети на подходах к порту и оставили секретный фарватер для своих кораблей, и фашистские лодки носа не посмеют туда сунуть. Дедушка Питер с сомнением покачивал головой. «Вот ведь к обороне столицы не подготовились, противозенитной артиллерией город не защитили, истребителей и вовсе не было. И как наказали за эту беспечность фашисты — перепахали Лондон бомбами, как трактором поле. Надо не прозевать и здесь, иначе позор ляжет на вековую славу британского флота».

Моряки клялись дедушке Питеру не посрамить флага Великобритании.

— Молодец, дедушка Питер, — похвалила Антошка.

А Пикквик поднял морду, зевнул во всю пасть и тихонько заскулил.

— Если тебе не интересно, не мешай слушать, — погрозила Антошка пальцем щенку. — Это все? — спросила она, видя, что доктор закурил новую сигарету и о чем-то задумался.

— Нет… В один из октябрьских дней 1939 года, — продолжал доктор, — произошло что-то непонятное. У дверей часовщика один за другим собирались клиенты. Окно было завешено, на занавеске прикреплена записка: «Ушел прогуляться в море. Буду к 12.00».

Стрелка на городских часах подвигалась к двенадцати. Собрались, как всегда, мальчишки и девчонки к окну часовой мастерской.

«Придет, — говорили уверенно заказчики, поглядывая в сторону моря. — В полдень дедушка Питер всегда бывал дома. Не может быть, чтобы он изменил своей многолетней привычке».

Часы на ратуше прохрипели и начали бить, а за окном в комнате по-прежнему царила тишина. Часы на ратуше отзвонили двенадцать раз, а соловей так и не начал щелкать, кукушка молчала. Стали стучать в дверь, звонить. Дедушка не откликался. Может быть, он заболел и не может встать с кровати? Позвали полисмена. Беда! Взломали дверь. На голой стене комнаты вместо плаката «Молчи, тебя слушает враг!» висел портрет Гитлера. Все часы были разбиты, исковерканы, пол комнаты усыпан битым стеклом, истерзанными внутренностями часовых механизмов, осколками фарфоровых роз. У соловья откручена головка, и из серебряной шейки выпирали дрожащие пружинки. Дюймовочка раздавлена чьим-то грубым сапогом. Кто же учинил такой погром, уничтожил плоды труда многих лет?

— Фашисты, — уверенно сказала Антошка. — Только они могут уничтожить прекрасное… А что же с дедушкой Питером?

— Заглянули за ширму. Подушка была вспорота, одеяло разрезано на куски, корабельный хронометр разворочен.

— Фашисты отомстили дедушке Питеру и убили его? — не терпелось узнать Антошке.

— Дедушки Питера не было, — ледяным голосом ответил доктор.

— Его украли?

— Дедушка Питер в это время был на борту фашистской субмарины.

— Я так и знала, — вздохнула Антошка. — У, звери! — Щеки у девчонки пылали от возмущения. — Они увезли его в концлагерь?

— Подлодка погрузилась и взяла курс на север, — бесстрастно продолжал доктор. — Несколько часов субмарина шла в подводном положении, идя хитрым фарватером между минных полей. В руках у командира подводной лодки была точная карта английских минных заграждений на подходах к Скапа-Флоу.

Фашистская подлодка прошла сквозь строй противолодочных сетей и многослойных минных цепочек и ворвалась в бухту. Горы, окружающие Скапа-Флоу, содрогнулись от взрывов. Мощные фонтаны воды взметнулись почти до аэростатов воздушного заграждения. Выпустив все торпеды, фашистская субмарина под запоздавший вой сирен погрузилась на заданную глубину, прошла по тайным проходам, прикрыв фарватер за собой своими же минами. Позади слышались взрывы глубинных бомб и мин, но они были не страшны германской подводной лодке. Потопленные корабли, как погашенные сигары в пепельнице, вздыбились в круглой бухте Скапа-Флоу. А старый фашистский шпион «дедушка Питер» принимал поздравления с завершением блестящей операции от команды германской субмарины, державшей курс на свою базу.

«Дедушка Питер» в течение многих лет с тщанием часовых дел мастера собирал сведения о британском военно-морском флоте. По крохам, по обмолвкам матросов, по пьяному бреду забредшего на огонек к «дедушке Питеру» моряка, час за часом, год за годом он собрал для фашистской разведки ценнейшие сведения о военно-морском флоте Великобритании. И терпеливо ждал команды, ждал своей минуты — минуты, когда фашистская подлодка выпустит торпеды против британских кораблей. Ради этой минуты он и жил.

Антошка сидела, сцепив руки, пораженная, молчаливая. Пикквик вертел головой и посматривал умным карим глазом то на хозяйку, то на доктора.

— И кстати, — закончил свой рассказ мистер Чарльз, — «дедушка Питер» сам разбил и искромсал свою коллекцию часов, чтобы она не досталась людям, и привел в негодность механизм часов на городской ратуше. В тот октябрьский день они, пробив последний раз полдень, остановились. Остановились, наверное, навсегда."